-- Ну, правильно, -- согласился Григорь Михалыч. -- Это когда в райцентр от нас едешь -- спуск. А обратно -- подъём. И значит -- понесло автобус: резина старая, тормозить нельзя.
-- Да, -- согласился Арсений. -- Тормозить нельзя: только двигателем по чуть-чуть.
-- Я не очень эти детали понимаю. Но ты представляешь, как дело было?
-- Да, -- кивнул Арсений.
-- Мне потом Андрей говорил, что в мыслях со всеми попрощался: даже если выжил бы -- тюрьма пожизненно.
Арсений снова представил себе описываемую ситуацию. Как опытный водитель он понимал: катастрофа была неизбежна. Но из слов Григорь Михалыча выходило, что Андрей не пострадал.
-- И что потом? -- спросил Арсений.
-- Потом никто ничего не понял: автобус остановился сам. Приезжала милиция из района, искали, смотрели, ломали голову -- ничего не нашли. Лесовоз стоял снизу, ожидал, водитель тоже боялся ехать. Потом того водителя опрашивали, а он -- ни слова разумного сказать не мог. Вот стал автобус на спуске, в самом низу, как вкопанный. Должен был разбиться -- не разбился. Я этого водителя с лесовоза знаю. Да и ты тоже.
Арсений посмотрел вопросительно.
-- Это Васька мой.
Григорь Михалыч глянул на реакцию Арсения и продолжил:
-- Признался мне Васька, под большим секретом признался: видел он. Видел, как конь, весь такой из света, как из молний, грозный такой конь встал перед автобусом, и тот остановился. Честно сказать, я и верил Ваське, и не верил. Верил потому, что сам -- ох, как! -- много повидал. А не верил, как и всякий атеист: пощупать дай руками. Правда, потом спросил я у Андрея. И он удивился: откуда я знаю? И тоже признался: был конь из молний. Возник ниоткуда, прямо на повороте, стал грудью и остановил автобус. Только никому об этом не скажешь: засмеют или на белую горячку спишут.
-- Это запросто, -- сказал Арсений.
-- Но ты-то веришь? -- спросил.
-- Да, -- ответил Арсений, и ответил искренне.
Видимо, Григорь Михалыч уловил эту искренность в его голосе.
-- Вернулся домой Андрей, радостный, к дочке обниматься. А она встать не может: ноги парализовало... Вот такая история.
Арсений не знал, что можно сказать в этом случае.
-- Ей было тогда семь лет. А сейчас уже четырнадцать. Сейчас уже ей учителей не надо: сама всё себе находит, что учить. Вышивает так, что глаз не оторвёшь. Но я к ним заходил часто, пока ноги подводить не стали. Заедем?
-- Заедем, -- согласился Арсений.
Волнение не покидало его.
-- Только ты вот что, -- Григорь Михалыч подумал немного, видимо, о том, как поделикатнее сказать. -- Ты на неё очень пристально не гляди и вопросы не задавай: всё, что надо, она сама скажет. Ты только слушай, внимательно слушай. Даст Бог, и тебе что-то откроется.
Потом он попросил Арсения нарвать колокольчиков, и Арсений нарвал небольшой букетик. А когда подъезжали к нужному дому, Григорь Михалыч опять предупредил:
-- Мы никому об этом не говорим: ни Андрей, ни его жена, ни я. Даже домашние мои об этом не знают. Нельзя про такое говорить: люди алчные проведают, поломают девочке жизнь. Она и так несчастна, а прознают про её дар -- замучат. Людям ведь всё равно: только бы себе выгоду поиметь. А тебе я открылся потому, что знаю: ты -- не такой. Да и помощь тебе нужна. А вдруг что хорошее откроется.
3.9.
Домик, к которому они подъехали, ничем не отличался от других: такой же палисадничек под окнами, такой же навес над воротами. Когда машина остановилась, в окошке показалось мужское лицо. Показалось и пропало. А когда Арсений и Григорь Михалыч зашли во двор, из сеней вышел мужчина, по виду немного старше Арсения. Вышел как бы настороженно, но, увидев Григорь Михалыча, широко улыбнулся и сказал с всё тем же, ставшим уже немного привычным для Арсения, "берлинским" акцентом:
-- Это ты приехал? А я смотрю: машина-то не наша. Номера чудные такие, красные, прямо нарочно быков дразнить.
Они поздоровались, и Григорь Михалыч представил Арсения Андрею.
-- Мой знакомый из Бреста, -- пояснил он. -- Весточку привёз.
-- Из Бреста? Эк, какой круг. Не забоялся сам ехать? А весточка-то от кого? Кто там у тебя в Бресте: неужели зазноба? -- Андрей говорил в шутливом тоне, и глаза его улыбались.
-- Тебе как: правду сказать или соврать? -- спросил Григорь Михалыч.
-- Да когда ты в последний раз правду-то говорил? И сам, верно, не помнишь. Всю жизнь детишкам врал про светлое будущее. Врал или нет?
-- Врал, -- согласился Григорь Михалыч.
-- Вот и я о том. Давай ври дальше, от кого весточка из дальних краёв.
-- От меня.
-- От тебя? -- Андрей и на самом деле выглядел удивлённым.
-- Да, от меня самого, только молодого.
-- Чудак ты, Григорь Михалыч. Если хочешь выпить, я тебе и так налью, без выдумок.
-- Ты? Нальёшь? -- в свою очередь сделал удивлённое лицо Григорь Михалыч. -- Воды из колодца. Да и то пожалеешь.
А потом уже серьёзно сказал:
-- По делу мы: надо с Оленькой поговорить.
Волнение охватило Арсения с новой силой, когда он услышал имя девочки.
-- Раз надо, значит -- надо, -- тоже серьёзно и немного настороженно сказал Андрей.
