Тогда измученные рабы соберутся в нестройную толпу и уныло побредут, гремя цепями, под навес на краю виноградника: поесть скудное варево и забыться тяжёлым сном. Забыться на несколько коротких ночных часов, чтобы утром снова пойти по очередному, такому опостылевшему жизненному кругу, сжимая в натруженных руках отполированные до блеска черенки заступов и мотыг. Летом было хорошо: летом закованных рабов не загоняли на ночь в эргастул, не запирали в тесном, душном подвале.
Но Арсин не ложился спать вместе со всеми. Он не носил цепей и, пользуясь этим, забирался ночью на крышу навеса, расстилал там свой рваный соломенный коврик и ещё долго-долго смотрел в искрящееся мириадами звёзд небо. И тогда с ним происходило что-то непонятное: он словно сливался со звёздами в одно целое, растворялся в бесконечности неба, забывая про земные невзгоды. Он не слышал стонов и храпа, доносившихся снизу, из-под навеса. Не слышал резких криков ночных сторожей и лая собак. И не чувствовал усталости в своём теле. Он вообще не чувствовал тела. И забывал о том, что он -- раб.
4.2.
Арсин смутно помнил свою мать, но отца он не помнил совсем.
Иногда, по ночам, перед сном он пытался вообразить себе, каким был его отец. И тот всегда представлялся ему большим и сильным. Но образ отца, как ни старался Арсин напрячь своё воображение, рисовался перед его мысленным взором очень расплывчатым, туманным, и невозможно было различить ни лица, ни других конкретных деталей внешности. Но всё равно Арсину было хорошо: даже такому зыбкому, неясному образу он рассказывал обо всём, что происходило в его жизни. И мальчику казалось, что отец внимательно его слушает. Это очень хорошо, если у тебя такой отец, с которым всегда можно поделиться своими самыми сокровенными мыслями. Хотя бы ночью, хотя бы с закрытыми глазами...
И однажды Арсин подумал, что его отец -- жив. Просто он далеко, но он жив и когда-нибудь они обязательно встретятся.
Он очень хотел найти своего отца. Или хотя бы узнать, кто он.
Хоть бы кто-нибудь, когда-нибудь рассказал ему об отце. Он молил богов о том, чтобы его желание исполнилось. И, видимо, боги, сжалившись, вняли мольбам обездоленного ребёнка.
Однажды он подошёл к загородке, в которой содержались собаки, чтобы посмотреть на маленьких щенков. Они всегда такие потешные, маленькие щенки. И совсем не злые. Арсин просунул руку между переплетёнными ветвями изгороди, и в это время его ударил плетью проходивший мимо надсмотрщик, которого звали Мерул.
"Тебе здесь нечего делать, -- зло крикнул он. -- Иди работать!"
У загородки на корточках сидел старый хромой раб, которого никто и никогда не называл по имени. Старый хромой раб с обезображенным рваным шрамом лицом был ни на что не пригоден: он только носил псам еду в больших деревянных мисках. Из этих мисок он воровал еду и себе: собак всегда кормили лучше, чем рабов. Старик был изгоем: даже беглые рабы относились к нему с презрением.
Старый раб открыл небольшой вход в загородку и что-то невнятно сказал двум огромным псам. Собаки вышли наружу и их оскаленные в рыке клыки сверкнули грозной белизной.
Арсин испугался собак больше, чем плети надсмотрщика. Но псы даже не взглянули на него. Они приближались к надсмотрщику, пригибаясь на передних лапах. Тот хотел что-то сказать, но язык перестал ему повиновался.
"Эти собаки разорвут тебя прежде, чем ты успеешь раскрыть рот, -- сказал надсмотрщику старый раб. -- И никто не узнает, как это произошло".
Собаки застыли, готовые к прыжку.
Глаза у надсмотрщика широко раскрылись, и лицо исказила гримаса страха.
"Так и будет, если ты ещё раз ударишь этого мальчика, -- снова сказал старый раб. -- А хозяину я солгу, что ты хотел украсть щенка. Даже если ты останешься жив, что сделает с тобой хозяин? Он снова закуёт тебя в цепи. И ты будешь работать рядом с теми, кого ты бил своей плетью".
Старик отозвал собак обратно и продолжал: "Этот мальчик будет приходить сюда, когда захочет".
Надсмотрщик согласно закивал головой: видимо, способность говорить к нему ещё не возвратилась. А потом повернулся и побежал прочь без оглядки.
"Можешь его не бояться: он не опасен, -- сказал старик, обращаясь к Арсину. -- Приходи вечером посмотреть на маленьких щенков. Я дам тебе поиграть с ними".
Арсин удивился таким словам: все считали этого раба помешанным, выжившим на старости лет из ума.
Арсин, превозмогая отвращение, посмотрел на почти чёрное от грязи и солнца, покрытое язвами и застарелыми рубцами тело старика, на его изуродованное до ужаса лицо, и вдруг с изумлением увидел на этом лице тёмные, живые, излучающие глубокую мудрость глаза. И высокий лоб старика придавал его внешности какое-то благородство.
"Он совсем не такой страшный, -- подумал Арсин. -- И взгляд у него добрый".
"Это правда? -- недоверчиво переспросил он старика. -- Это правда, что я смогу поиграть со щенками?"
Арсин немного замялся, так как не мог обратиться к рабу по имени. И старик уловил эту заминку. "Зови меня Поллукс, -- сказал он. -- И приходи. Это очень важно".
