Теперь я тоже старый и хромой, и делаю самую грязную работу. И очень рад, что мне довелось испытать это: каково быть изгоем. А ведь я мог бы так и умереть слепым, покорным хозяйской воле. И не узнать всего того, что я знаю сейчас". -- "Но ведь ты и сейчас раб, -- несмело вставил Арсин. -- Разве нет?" -- "Я живу в рабстве, но я -- не раб" -- "А разве это не одно и то же?" -- "Конечно, нет. Скоро ты поймёшь разницу. Не спеши: сначала я должен многое тебе рассказать". -- "А разве так бывает, чтобы раб не был рабом?" -- "Однажды в Рим привезли пленных германцев, -- продолжал Поллукс. -- Они были высокие, широкоплечие и очень сильные. Их пленили не в бою, а подлым обманом. А на следующий день они должны были драться друг с другом и с дикими зверями. Только наутро, когда хозяева пришли насладиться зрелищем, германцы были мертвы. Они задушили друг друга голыми руками. В живых остался всего лишь один. И он смеялся, когда его распинали на кресте. Он смеялся, а палачи визжали от бешенства: они ничего не могли с ним сделать. Они не могли сделать его рабом. Германцы были в рабстве, но не были рабами. Рабом человека не может сделать никто, а только он сам. Не всегда можно победить, но всегда можно сделать себя непобедимым. Победа зависит от противника. Непобедимость -- от себя самого. Храбрецы не живут долго. Долго живут только такие ничтожества, как я. Кому нужно кривое и гнилое дерево? От такого дерева не получишь ни тепла, ни света. Только жизнь измеряется не годами, а делами. Теми делами, о которых не стыдно рассказывать детям. Трус не понимает, что в котле с кипящей водой нет холодного места. В огне нет брода". -- "А мой отец, каким он был человеком? Расскажи, скорее расскажи мне о нём. Расскажи всё, всё, что знаешь, -- попросил Арсин Поллукса. "Ты снова слишком торопишься", -- сказал тот, усмехнулся и продолжил свой рассказ: "Говорят, что в Риме есть остров посреди реки. И называется он Асклепия. Туда отвозят старых и больных рабов и бросают умирать. У нас же всех старых, больных и тех, кто приговорён хозяином к смерти, заковывают в цепи на каменоломне. Никто из рабов не живёт там долго. Тех, кто умирал, не закапывали: их сбрасывали в ущелье. И когда тело ударялось о камни в самом низу, оттуда взлетала стая ворон. Некоторое время они кружились над упавшим телом, чёрные и блестящие. Кружились и отвратительно каркали. А потом снова садилась, и дрались между собой за то, чтобы выклевать у мёртвого глаза. А потом затихали. У них всегда было вдоволь пищи. У ворон и у диких собак, которых развелось в каменоломне очень много. Иногда они даже нападали на больных и ослабших, и тогда у надсмотрщиков было развлечение.
А в ту ночь собаки выли очень громко. Они просто кричали, как будто от страха. И этот страх передался нам всем. В ту ночь почти никто не спал. И, наверное, потому утром Гермий оступился и сломал себе ногу. Он тоже кричал от боли: сломанная кость пробила кожу и торчала наружу. Обозлённые от недосыпания надсмотрщики приказали сбросить его, ещё живого, в ущелье. Но никто из рабов не повиновался. Они стегали нас кнутами, пока не устали. Но всё равно никто им не подчинился. И тогда Басс, он был самым сильным и самым злобным, поспорил с остальными, что убьет раненного кнутом с трёх ударов. Свист от плети был таким громким, что заглушил даже предсмертный крик Гермия. Хватило и одного удара. Тогда я и твой отец -- мы посмотрели друг на друга и поняли друг друга без слов. Мы решили бежать. Бежать во что бы то ни стало. Мы хотели этого и раньше, но постоянно откладывали разговор о побеге. Мы не могли даже предположить, с чего надо начать. Ночью, у костра, мы рассказали об этом Асею: он был прикован рядом с нами. И он тоже согласился бежать. С того дня мы начали готовиться: в первую очередь надо было придумать, как освободиться от цепей и обезвредить надсмотрщиков. Их было два десятка, и они были вооружены плетьми и короткими мечами. Но ночью нас сторожили только четверо. Они были не очень бдительны и частенько спали: они считали, что цепь достаточно прочна. И были правы: она была толщиной в человеческую руку.
