Асей сказал однажды, что в жизни есть две чаши, которые следует испить каждому: это судьба и долг. Я рассказал тебе о твоём отце; я рассказал тебе, кто ты -- это был мой долг. Теперь настал черёд второй чаши. И это та чаша, которая не минует тебя, где бы ты от неё не укрывался. Мы будем пить её вместе, какой бы она ни оказалась: горькой ли, сладкой ли, мучительной или радостной. Мы будем пить её вместе, и это будет нелегко. Нет в жизни ничего более трудного, чем испить чашу судьбы. И нет ничего более важного, чем сделать это достойно. Как сделали те германцы, как сделал твой отец". -- "А мой отец..." -- начал было Арсин. "Твой отец был таким же, как эти германцы. Он знал, где настоящая слава, а где позор. Вот какой он был человек!"
"Вот какой он был человек!" -- повторил про себя Арсин и сжал кулаки.
"Вот какой он был человек" -- повторил он снова и высоко поднял голову.
И глаза у него горели ярче звёзд.
4.9.
Весь следующий день Арсин работал на винограднике, не замечая ни жары, ни усталости. Он то и дело повторял вполголоса: "Вот такой он был человек!" Его отец представлялся ему высоким и широкоплечим, в потёртых кожаных доспехах, как те германцы; с лицом мужественным, выражающим и силу, и гордость.
А когда тени от холмов покрыли всё вокруг, Арсин пошёл вслед за остальными рабами в сторону навеса. Но тот самый надсмотрщик, Мерул, который испугался собак, внезапно преградил дорогу, собрал свою плеть в кольцо и сказал: "Посмотрим, кто тебя здесь защитит". -- "Вот такой он был человек!" -- сказал ему Арсин и перехватил мотыгу так, чтобы удобнее было нанести удар. "Надо бить тогда, когда он начнёт замахиваться. Тогда я сумею опередить его", -- подумал Арсин и, взглянув надсмотрщику прямо в глаза, громко сказал: "Вот такой он был человек!"
Надсмотрщик замер от неожиданности и, придя через некоторое время в себя, невнятно пробормотал: "Змеёныш! Сколько рабов -- столько врагов". И ушёл прочь с дороги.
"Вот такой он был человек!" -- повторил Арсин и улыбнулся. Улыбнулся потому, что знал, кто был "такой человек". Его звали Феликс. И он, живя в рабстве, не был рабом.
"Даже живя в рабстве, не может быть рабом тот, в ком сильна гордость за своего отца", -- так теперь думал Арсин. А, придя под навес, он швырнул свою мотыгу в угол, быстро поел и, не скрываясь ни от кого, пошёл к Поллуксу.
Вот такой он был человек. И звали его Арсин, сын Феликса.
Собаки ещё издали узнали его и радостно заскулили, помахивая хвостами. А щенки сразу же бросились к нему, ожидая лакомства. Поллукс одобрительно посмотрел на это и сказал: "Хорошо, теперь они никогда не причинят тебе зла". -- "И без них есть, кому причинить мне зло, -- заметил Арсин и рассказал о Меруле. -- Скажи, Поллукс, почему люди бывают злыми? Я ведь никому не сделал ничего плохого. Почему он возненавидел меня?" -- "Я думаю, что злыми люди становятся оттого, что хотят получить выгоду. Получить, ничего не делая. Хотят, чтобы за них всё делали другие. И этих других надо заставить работать, надо держать их в страхе. Один волк держит в страхе стадо баранов, которые все вместе сильнее его. Но волк убивает одного барана, и остальные не сопротивляются. Они радуются, что сегодня убили другого". -- "Бараны глупые, но мы же -- люди". -- "Когда нас много, мы ничем не отличаемся от баранов. Когда я один, я знаю, что мне надо защищаться. А когда нас много, я надеюсь, что в жертву выберут не меня. Будь один, если не хочешь, чтобы стадо принесло тебя в жертву". -- "И всё равно я не сделал никому ничего плохого. Но меня стараются ударить все, кто считает себя более сильным. Почему мир так ненавидит меня? Чем я провинился перед людьми? В чём моя вина?" -- "Единственная твоя вина перед этим миром в том, что ты рождён в рабстве".
Некоторое время они молчали, а потом Арсин снова спросил: "Почему я рождён в рабстве?"
И Поллукс не нашёлся, что ответить мальчику.
Они сидели вдвоём на стволе засохшего дерева и молчали.
"Что будет со мной дальше?" -- думал Арсин.
"Что будет с ним дальше?" -- думал Поллукс.
Влажная, душная, тихая южная ночь покрывала всю землю, от края до края. И Арсину хотелось встать и идти, идти, идти хоть куда-нибудь, но только идти и не сидеть на месте, ощущая спиной шершавую поверхность сплетённой из ветвей изгороди. В эту минуту он готов был на всё, только бы очутиться подальше от этого отвратительного, грязного, жалкого места. И одна только мысль о том, что всю свою жизнь он проведёт здесь, не выходя за изгородь, была для него невыносима.
"А это правда, что Зверь-человек охраняет дорогу?" -- спросил он. "Так говорил Асей. Я сам никогда не слышал о таком от других. Я не знаю, есть ли такой зверь, такая дорога, такая сторона. Об этом говорил Асей, -- ответил Поллукс. -- Он говорил, что никто не может выйти на дорогу и не миновать зверя". -- "А как его миновать?" -- "Не знаю".
