Старик погладил мальчика по голове, но Арсин даже не заметил этого, так сильно он был погружён в свои мысли. И эти мысли, ещё не совсем ясные, ещё не вполне отчётливые, роились у него в голове, как беспокойные мошки в тихой синеве вечера.
Вернувшись от Поллукса, Арсин забрался на крышу навеса, улёгся там на свою циновку, и долго ещё размышлял над тем, о чём они говорили со стариком. Размышлял и смотрел, как вращаются звёзды.
"Почему они вращаются? Вокруг чего они вращаются?" -- вдруг подумал он.
И не знал мальчик, не мог знать, не мог даже подумать о том, не мог даже предположить, что вращаются они вокруг него самого. Вращаются вокруг малейшего из малейших, беднейшего из беднейших, одного-одинёшенького сироты, попираемого и унижаемого, раздетого и голодного, вокруг него -- рождённого в рабстве. Вся Вселенная во всей своей бесконечной силе и неизмеримой мощи вращалась вокруг рождённого в рабстве подростка, и он был её центром, её ядром, её основой. Первейшим из первейших в Царстве Земли Будущей.
Поллукс тоже не спал. Он молился тем богам, которых знал, и тем, которых не знал, и всем, кто хоть чем-то мог помочь ему. Он шептал, стоя на коленях, склонив голову к земле: "Боги, дайте мне хоть маленькую надежду, укажите хоть узенькую тропинку -- не дорогу -- по которой я смогу вывести -- не себя -- этого мальчика, который никогда раньше не выходил за ограду этой ненавистной плантации, никогда не видел в своей жизни ничего, кроме кнута, скудной пищи и тяжёлого, рабского труда. Боги, помогите мне, помогите, и я согласен на самую страшную смерть, на самые жестокие пытки, я согласен на всё, но только мальчик, мальчик -- он должен стать свободным и счастливым..."
4.10.
На следующий день Арсин не стал рыхлить землю мотыгой, а пошёл помогать Катуллу -- тому самому рабу, который был гребцом на галере -- перетаскивать камни для основания новой изгороди. Эта работа была похуже прежней, но Арсин целый день трудился на солнцепёке, стараясь брать глыбы потяжелее. И даже надсмотрщики удивлялись такому его рвению. А потом, когда он вместе с Катуллом возвращался под навес, Арсин спросил: "Скажи, ты слышал о звере с лицом человека и телом льва?" -- "Конечно, -- ответил тот. -- Это Сфинкс. Он живёт в песках -- так мне говорили. И ещё говорили, что он охотится только ночью, а днём превращается в камень". -- "В камень? Но как он тогда охраняет дорогу?" -- "Я не видел его: я только слышал о нём. Я слышал, что он охраняет пирамиды. Значит, и дорогу тоже". -- "Правильно, -- сказал Арсин и добавил: -- Я буду работать с тобой каждый день. Я даже буду отдавать тебе половину своей еды, если ты научишь меня, как к нему добраться". -- "Добираться туда очень долго". -- "Двенадцать лет, двенадцать месяцев и двенадцать дней -- это не так уж и много", -- сказал Арсин. "Сначала тебе надо добраться до моря, а потом переплыть его. Тебя могут перевезти пираты, если ты им заплатишь. А потом тебе надо будет идти по пескам. Но там очень жарко, и твои босые ноги изжарятся, как на горящих углях. Если ты надумал бежать, то возьми меня с собой, -- захохотал Катулл, а потом вполне серьёзно добавил: -- Говорить надо тихо, чтобы не услышали те, кому не следует".
Вечером того же дня Арсин сказал Поллуксу: "Катулл знает, где есть этот Зверь-человек. Катулл говорит, что днём он превращается в камень. Значит, днём можно его миновать. Как ты думаешь?" -- "Думаю, что всё возможно, если только захотеть очень сильно". -- "Я хочу очень сильно, -- сказал Арсин. -- Я хочу так сильно, что готов идти прямо сейчас". -- "А если Катулл ошибается, и Зверь не превращается в камень? Тогда мы можем погибнуть". -- "Ты же говорил: "Кто погибнет в бою со Зверем, память о том останется в Царстве Земли Будущей". А если останется память обо мне, значит, она будет и об отце. И чего больше ещё может желать человек? Или жить в болоте со стоячей водой, пить смрад и дышать ядом? Я просто заживо сгнию здесь. Мы должны бежать. Мы должны найти Дорогу. Мы должны сразиться со Зверем. Мне нужен меч. Поллукс, помоги мне достать меч". -- "Он уже есть у тебя, мой мальчик, -- сказал Поллукс и снова, как вчера, нежно погладил Арсина по голове. -- Он уже есть у тебя, самый грозный и неотразимый. Он выкован из твоей храбрости и отточен силой духа твоего".
С этими словами Поллукс взял из загородки деревянную миску с водой и омыл себе левую руку от локтя до запястья. На руке, пробиваясь сквозь смуглую кожу, засинела извилистая линия, окружённая непонятными пометками.
