— Наверное, нет, — с толикой неуверенности отозвалась она, оценивая реакция женщину, но та выглядела нетерпеливой и заинтересованный. — Такого договора не было. И я не думаю, что такое вообще возможно. Власть над водой дана мне по праву рождения, а ему потому, что он сын леса. Но так как я, как и он, наполовину создание леса, то могу разделить с ним его власть, — тщательно подбирая слова, объяснила Мирослава, а затем призналась. — Не задумывалась об этом до вашего вопроса, если честно.
— Такие вещи перед браком с мужчиной стоит обсуждать на берегу, — наставительно произнесла богиня, выставив палец. — Иначе может оказаться, что всё не так, как тебе казалось изначально.
Мирослава не стала уточнять, что о браке речи и не шло, и просто кивнула, в целом поддерживая такой подход.
— Я об этом и твержу своим племянницам, — продолжила она как ни в чём не бывало. — Моя сестра с их отцом, великим ветром, дают им излишнюю свободу, на мой вкус, но да это сейчас неважно. Я пришла сюда, чтобы решить — заслуживаете ли вы избавления от той боли, которая вас обязательно настигнет после совершенной ошибки.
— Кто вы? — полюбопытствовала Мирослава, но, заметив хищный оскал, украсивший точёные черты лица женщины, пожалела о своей несдержанности. — Простите мою невежливость!
Женщина махнула рукой на её извинения и с предвкушением улыбнулась краешками губ.
— А как ты думаешь, кто я?
— Божество, — тут же выпалила Мирослава, а про себя подумала, что никак не может решить доброе божество или злое.
— Верно, хозяйка этих земель, — с насмешливым снисхождением кивнула женщина, а затем оказалась прямо перед её лицом — яркая, опасная и притягательная, заставив внутренне содрогнуться. — Я, как и мои сёстры, как и моя мать — ни добро и ни зло. Я властвую над болью, но также дарю и успокоение от неё. Я приняла обе стороны. — Женщина улыбнулась, сверкнув зубами, увидев замешательство Мирославы, и охотно пояснила. — Твои мысли были слишком очевидны.
Затем она вновь заслонила собой дребезжащий из прохода свет и величественно сказала, глядя прямо на Мирославу:
— Я приняла решение.
Мирослава ощутила, как внутренности стянуло железными оковами, она задержала дыхание, пока богиня изучала её реакцию и словно нарочно медлила.
— Кто, говоришь, пытался вызволить жену? — спросила она, но Мирослава не успела ответить, как богиня уже оказалась возле лежащего Петра, прикасаясь к его волосам и жмурясь от наслаждения. — Сколько горячей боли… Что ж, я дам ему то, чего он так жаждет.
И, не успела Мирослава ужаснуться, она взмахом руки приманила фигуру из прохода, от который волнами исходил свет — он был не агрессивный, а успокаивающий и мирный.
Мирослава подлетела ближе, но осталась на почтительном расстоянии. Она понимала, что ей не место сейчас подле них.
Богиня повела рукой, и Мирослава увидела, как Пётр, единственный из всех, зашевелился, с трудом открывая глаза. Он взглянул сначала на Раймо, который его больше не удерживал, нахмурился и выбрался из-под него, но затем заметил свет, поднял глаза и больше не смел отвести восторженного взгляда от светящийся жены.
Богиня отошла и стала наблюдать за ними неподалёку. Мирослава не могла понять выражение её лица. Почувствовав какое-то движение за своей спиной, она оглянулась на проход, который стал медленно затягиваться, и даже сначала не поверила. Но её волосы слабо колыхались, как от лёгкого ветра, и это вынудило её поверить в действительность происходящего.
Она услышала хриплый вскрик и перевела взгляда на супружескую пару, стараясь не выдать своего нетерпения. Лица жены Петра она не видела, лишь спину, облачённую в белоснежное платье, которое чем-то напоминало свадебное и светлые вьющиеся волосы, но зато она расслышала мягкий и ласковый голос, наполненный любовью:
— Пётр… Мой Пётр, — сказала она и оказалась прямо напротив него, сидящего на коленях.
— Таня, это ты… — с усилием выдавил он, дрожа и протягивая целую руку, чтобы коснуться её.
Она покачала головой, но Пётр всё равно попытался, и его пальцы прошли сквозь неё. Он непонимающе нахмурился.
— Почему я… не могу… тебя?
— Потому что я мертва, мой дорогой, — с грустью произнесла она, на что он начал неистово трясти головой.
— Нет! Я вернул тебя! Ты здесь! Ты со мной! — Даже повреждённые связки не стали помехой перед его отчаянной убеждённостью.
— Я здесь. Я с тобой, — согласилась она. — Но мне позволяли прийти тебя навестить, и только. Я не могу вернуться к тебе.
— Почему? — захрипел он. По его щекам текли крупные слёзы, смешанная со злостью и обречённостью. — Я ведь сделал всё правильно! Всё, как было написано…
— Пётр, — оборвала его Таня, и её голос дрогнул от суровости. — То, что ты сделал — ужасно. Дорогой, о чём я просила тебя перед тем, как уйти?
— Не помню, — соврал он, впервые отводя взгляд в сторону от неё.
— Пётр.
Он судорожно вздохнул, вытер слёзы, которые перемешались с кровью на подбородке, и, снова глядя на неё, ответил:
— Ты просила жить дальше. Позволить себе горевать, но не хоронить себя заживо.