Она подняла глаза на Мстислава, который не смотрел на неё. Он мягко отвёл её руки от своей груди и сделал несколько шагов к стоящему сбоку от Петра, прямому, как струна и бледному, словно луна Раймо. Его лицо выражало отчаяние вперемежку с беспомощностью.
— Не надо, — слабым голосом попросил он, затем прокашлялся и повторил. — Не подходи.
И Вяземский послушался, но это был его личный выбор, а не навязанный.
Неожиданно к Петру побежал Эрно, оставив лежать Линнеля возле всё еще застывших лиса и рыси. Он грубо вырвал из его рук ленточки, которым тот продолжал что-то шептать. Сильный порыв ветра — колючий, властный, взлохматил распущенные волосы Мирославы и вызвал у неё мурашки. Эрно поднял топор и присел рядом с Петром, угрожающе наставив тот на него.
— Ты не причинишь ему вред, — медленно и чётко заговорил Мстислав, отвлекая внимание Раймо от разворачивавшихся событий и приковывая к себе. — Ты не причинишь вред брату, — указал он на лежащего Линнеля.
— Братьям и отцу — нет, — уверенно подтвердил он, вскидывая подбородок. — Всем остальным — легко.
Мстислав поморщился, как при сильной боли.
— Ты не такой. Он запутал тебя. И это моя вина.
— При чём здесь ты? — нервно усмехнулся Раймо, сжимая и разжимая неловко сделанную рукоять ножа. — Дело не в тебе, а в том, что меня всё это достало. Всё и все! Я их всех ненавижу: общину, родную семью, соседние села, которые зовут нас, когда только нужна помощь!
— Слишком большой список, — покачал головой Мстислав. В его голосе угадывались нотки сожаления и глубокой боли. — Когда на самом деле ты злишься лишь на меня.
— Тебя я люблю и уважаю, — яростно возразил Раймо, сверкнув глазами, но что-то в его голосе надломилось.
— Но меня не было рядом, — мягко продолжил он, делая еще один шаг к нему. — Ты нуждался во мне, а я уделял больше внимание другим, хоть ты и младший. Я виноват. Привык к тому, что ты самый послушный, беспроблемный и трудолюбивый. Считал, что ты сильный сам по себе, потому уделял внимание больше слабым.
— Ну спасибо, — себе под нос буркнул Эрно.
Мирослава бросила на него предостерегающий взгляд, который тот все равно не заметил.
— Прости меня, Раймо. Я не заметил этого надлома в тебе и позволил случиться тому, что случилось, — продолжал Мстислав с подкупающей честностью.
— Неправда! — отчаянно возразил он, но в тоне отчётливо звучал голос ребёнка. — Я сделал это, чтобы навлечь неприятности на общину. То, как они поступают — неправильно. Мы выполняем самую тяжёлую работу, а они позволяют себя вечно нас шпынять! Ты просто не знаешь, что они говорят, пока тебя нет рядом! Остальные нас чураются! Считают ненормальными! Община с самого детства настраивала всех родителей, а те своих детей так, чтобы они нас сторонились, потому что завидуют! Как Чацкий, который ненавидел нас, потому что мы лучше, и при этом он всё равно не отказался бы от того, чтобы в их семье был оборотень!
Мирослава почувствовала застарелую боль и детскую обиду в этих словах. Даже в таком месте, как это село — тяжесть их ноши не обошла оборотней. Только виной тому были не они, а люди вокруг.
— Я согласен, что община поступает неправильно, но разве то, на что тебе пришлось пойти — правильно? — Раймо ничего на это не ответил, лишь сильнее поджал губы. Мстислав продолжил куда мягче и тише. — А как ты себе объяснил, что я и твои братья могут пострадать?
— Не надо… — не удержалась Мирослава от осторожного предупрждения, но сказанного шёпотом. Она беспокоилась, что подобная провокация приведёт к чему-то непоправимому.
Но Вяземский никак не отреагировал, а сделал ещё один небольшой шаг вперёд. Эрно, которого тоже заинтересовал ответ, зашевелился и впервые за всё время прямо посмотрел на Раймо.
— Ты бы их спас, как и всегда, — пробормотал тот, отводя взгляд.
— А тебя?
— А я никому не нужен! — закричал он, наконец взорвавшись.
Тогда произошло сразу несколько вещей. Раймо с силой толкнул Чацкого на Мстислава, который удержал его, но почти сразу не особо трепетно уронил на песок. Мирослава и Эрно отвлеклись на эту сцену, поэтому не заметила того, что Пётр приподнялся, а следом и с поразительной резвостью набросился на Эрно, который от неожиданности опрокинулся на песок и выронил топор. Пётр схватил его, вырвал из руки Эрно ленты и, с угрозой надавив ему на грудь острым лезвием, продолжил им что-то нашёптывать.
Мирослава не знала что предпринять, как вдруг в руку Петра с рычанием вцепилась рысь, вынуждая отпустить рукоятку топора. Тот сипло, почти бесшумно закричал от боли — такой крик замораживал кровь похлеще самых яростных воплей.
И тогда это произошло.
Неестественную тишину вокруг нарушил шум усиливающегося с каждой секундой ветра — он был не из этого мира, чужой и непривычно сильный. Он отрывал листья, с хрустом ломал тонкие ветки, поднимал песочный вихрь. Окружающий мир стремительно стал тускнеть. Мирослава еле устояла на ногах — порывы ветра были нещадящими. Закрываясь локтем от песка, она прищурилась, чтобы наполниться ужасом от открывшегося ей вида.