А потом вспомнила последние вечерние события и, неспособная от нахлынувшего волнения усидеть на месте, сначала приподнялась на локтях, чтобы оглядеться повнимательнее, почему-то ожидая, что подле её кровати должен оказаться Мстислав. Его рядом не наблюдалось, и она обругала себя. У него же есть свои дела, особенно после того, что случилось! С чего он должен, подобно собаке, сидеть возле её кровати? Он и так принёс её к себе. Стоило быть благодарной, а не предаваться этому странному чувство, словно её ожидания обманули. Просто после вчерашнего, когда выяснилось, что он не испытывает к ней неприязни из-за её оборотничества, она подумала…
Мирослава резко повалилась обратно на невзбитую, жесткую подушку, выбив из себя дух, и поморщилась. Но физические недомогания ей были куда предпочтительнее, нежели чем вот эти наивные мысли. Хотя, конечно, легче было думать об их с Мстиславом непростых взаимоотношениях, чем о недавних событиях. О Линнеле и Раймо…
Она с силой зажмурилась и решительно настроилась подняться, чтобы разузнать о том, что происходит, если ей не спешат рассказать сами. Преодолев слабость, чтобы откинуть одеяло, ей пришлось пересмотреть свои планы.
То, что она лежала обнажённая её особо не удивляло — платье было в таком состоянии, что укладывать её в нём в чистую постель было бы самым настоящим свинством, но вот кто её раздел и почему не надел ночное платье — действительно казалось занимательным, но Мирослава понадеялась, что, как и в прошлый раз, это была Марта.
Она приподняла подушку и с трудом села, чувствуя себя так, как будто по ней уже не повозки катались, а топтались великаны, потом внимательнее оглянулась и поняла, что её сумку от Ингрид не принесли, а сменную одежду не оставили. Пришлось накрываться вновь, обернувшись одеялом до шеи и оставляя на свободе только руки.
Мирослава заприметила сначала на табуретке возле тумбочки свой пиджак, который одним своим видом подарил ей какую-то уверенность, а на нём портсигар и мундштук, но не убранный в тубу, как будто кто-то достал его и специально положил перед ней. Также там стоял глиняный стакан с красивыми цветастыми узорами, и Мирослава почувствовала невероятную жажду и неприятное ощущение, от которого хотелось скорее избавиться — у неё во рту остался привкус песка. Так как сил у неё было немного, то ей пришлось выбирать между желанием утолить жажду и покурить. Для последнего требовалось чересчур много усилий, поэтому выбор пал на первое.
Предполагая, что в стакане вода, она уверенно взяла его и залпом осушила, почувствовав мимолётное облегчение. Затем до неё добралось послевкусие — она славно поела мокрую землю со сладким вареньем. Скривившись и поставив стакан на место, она вновь улеглась, признавая, что, несмотря на отвратный вкус, это питьё жажду утоляло отлично. Мирослава предположила, что это какой-нибудь травяной настой Ингрид.
Если не лукавить, то ей даже нравилась идея поваляться подольше, ибо мышцы нещадно тянуло, резкие движения вынуждали морщиться, а мозгу был необходим покой, а пение птиц и звуки сельской жизни, лившиеся с улицы, были радостью для ушей — приятно было знать, что жизнь не нарушила своё течение после того, что случилось вчера.
Но чуть погодя пришёл голод и нарушил мечты о покое. Мирослава решила, что если и страдать, то хотя бы со смыслом, поэтому мысленно вернулась к теме, которая прямо-таки жаждала, чтобы её впустили в голову и со всех сторон разглядели.
Наверное, даже хорошо, что она не застала Вяземского возле своей постели, потому что после того, как он сообщил бы новости наверняка к ним пришла бы неловкость. По крайней мере ей казалось, что присутствие Мстислава заставит её смутиться, ведь вчера она стала его хозяйкой. Не совсем по доброй воле — ведь она почти его принудила и, наверное, временно, но всё же Мирославу это волновало. Было в этом статусе что-то интимное и возвышенное одновременно. Но почему это вообще вызывало в ней такие чувства?
Она стала задумчиво перебирать пальцами распущенные волосы, которые были немного влажными — ей даже их промыли. Наверняка Марта постаралась. В груди у Мирославы пустое пространство стало медленно и тягуче наполняться теплом, как будто кто-то лил из бочки мёд. А когда она вновь подумала о Мстиславе, это тепло превратилось в жар — такой же, какой был в бани, когда Ингрид старательно вытравляла болезнь из её организма.