— Нет, — призналась она. — Но я скоро это исправлю.
Взгляд Александры сменился на снисходительный — настолько ярко выражающий умиление глупостью Мирославы, что та даже слегка опешила.
— Ты не понимаешь, как всё устроено в мире. Ты ещё довольно молода, — начала Александра с какой-то непонятной заботливой интонацией в голосе — вроде бы и вежливо, но в то же время её тон был покровительственный. — И потому веришь в справедливость. Но пока в этом мире у власти мужчины её не будет.
— Вы не правы, — твёрдо возразила Мирослава, но она сама точно не смогла бы ответить, чего в её тоне сейчас было больше — уверенности или упрямства.
Но Александра знала, потому и покачала головой.
— Если ты будешь продолжать верить в это, то кончишь плохо.
Что-то вспыхнуло в груди у Мирославы, и она холодно поинтересовалась:
— Вы считаете, что ваш удел лучше борьбы?
— Я борюсь! — отчеканила Александра в ответ. — Я сделала всё, чтобы не стать очередной жертвой мужского всевластия! Я переселилась сюда, ни от кого не завишу, живу как вздумается. Поэтому я борюсь!
— Разве? — усомнилась Мирослава. — Кому вы отомстили, поселившись на окраине и ведя отшельнический образ жизни? Но это касается только вас. Страшно другое: вы даже не удосужились сообщить Вяземскому о том, что вам известно об этих событиях. Вы могли бы предотвратить убийства.
— Не могла, — рявкнула Александра в ответ, вскочив со скамьи, ни на шутку задетая высказываниями и выбранным тоном. — Какой смысл вмешиваться, если бы его всё равно прикрыл тот же Вяземский? Или ты настолько глупа, что веришь в то, что он бы его покарал? Очнись, девочка! Вяземский — глава общины! Он на побегушках у старейшин всю свою жизнь, и у него не хватит духу пойти против них.
Она нависала над Мирославой столь же неумолимо и непреклонно, как стоящее рядом дерево. Рябину было не изменить, попросив стать яблоней, также и Александру сейчас невозможно было убедить в том, что её суждения далеки от истины.
— Я не верю своим ушам, — призналась Мирослава вместо того, чтобы продолжить кидаться обвинениями. — Вы показались мне сильной женщиной, но то, что вы сейчас говорите — это не речь оной. Это речь жалкого и разбитого человека, который принял неправильное решение, а потом не смог признаться себе в этом и исправить свою горькую судьбу. Вместо этого он стал обвинять в этом всех вокруг, а не себя.
Лицо Александры, как и она сама, застыло каменным изваянием. Мирослава смотрела прямо на неё, в её тёмные глаза, полные ума и красоты, но больше всего в них было злости — оттого они так яростно сверкали, завораживая её. В её свирепости было своё очарование, но жить с ней, наверное, было невыносимо.
Наконец, Мирослава отчётливо поняла смысл сказанного Ингрид: она, как и Александра, цеплялась за жизнь, но совсем не жила.
Мирослава смотрела в лицо само́й себе, как и Александра.
Обе женщины это понимали, оттого это и было так больно и неприятно. Как же ей не хотелось осознавать, что эти резкие суждения, самоуверенный вид — её отражение. Мирослава предпочитала всегда думать, что она будет несчастна до тех пор, пока не излечится от «недуга», но что если ей это не удастся? Десять лет она гнала от себя эти мысли, верила в обратное, ведь двадцать, да даже двадцать пять лет — не приговор. В таком возрасте кажется, что времени ещё много. А что, если это было не так? Она вдруг подумала, а что если она хотела излечиться не потому, что так было правильно, а потому что поддалась влиянию чужих суждений и перестала принимать себя? Она верила в то, что женщины могут быть большим, чем только мать и жена, но тогда, почему ей было так тяжело принять то, что она не совсем человек?
Она вдруг поняла, что Александра не сумела принять в себе даже женщину и ощутила привкус земли и крови во рту.
Она не захотела принимать в себе женщину, но обвиняла в этом мужчин. Но так ли они виноваты? Нельзя утверждать об этом наверняка. Но кое-что можно — пока ты продолжаешь думать, что живёшь в мире, где женщинам позволено меньше, чем им положено, то таким этот мир и остаётся.
Стоило просто увереннее носить брюки, высказывать своё мнение, и покидать тех, кто тебе не рад.
В конце концов, Мирослава поднялась со скамьи, поклонилась Александре, которая смотрела мимо неё и поблагодарила за помощь.
Но прежде чем уйти, она извинилась, глядя на прямую, как палка, спину:
— Простите меня за всё сказанное. Я была непозволительно груба.
Александра обернулась и одними губами произнесла:
— Убирайся.
— Конечно, — кивнула Мирослава, но не смогла сдержать рвущуюся наружу мысль. — Это ведь вы сотворили такое со своим лицом?
Ответом ей было молчание, наполненное холодной яростью и чем-то ещё — не таким разрушительным и сильным чувством, но куда более болезненным. Мирослава не стала ждать ответа, а просто развернулась и пошла в ту же сторону, откуда пришла, но не удержалась и на ходу воскликнула:
— Я ещё приду!