Она вспомнила, как еще в студенческие годы лучшая подруга с облегчением призналась ей, что только что рассталась с парнем, потому что, с ее точки зрения, он не заслуживал ее любви. Когда она спросила, что подвигло подругу на разрыв отношений, та сказала, что не может больше выносить запах Джанлуки, после чего добавила, что на самом деле не выносила его с самого начала.
Она никогда не забывала о том эпизоде, ставшем для нее прекрасным примером, пусть и экстремальным, того, какое действие может оказывать на нас запах.
Может быть, она всегда делала вид, что не придает этому значения, подумала она вдруг. Может быть, ей тоже запах его одеколона казался невыносимым?
Но у него было много разных одеколонов, и он их постоянно менял.
Или, может быть, ей не понравилось его дыхание, которое она приняла за запах скумбрии? Именно тогда она в конце концов поняла, что этот мужчина, который душится даже перед тем, как лечь в постель, и от которого, как ей казалось, пахнет приятно, на самом деле ни разу не дал ей почувствовать свой собственный запах.
Прикрывая его по ночам ложью, каждый раз разной.
Но духи не маскируют другие незаметные запахи. Может быть, то, что она всё время чувствовала под разнообразными парфюмерными ароматами, было именно тем скрытым запахом, который казался ей невыносимым с самого начала отношений.
Или, возможно, дело было не в запахе, который она не могла точно определить и который тем не менее безотчетно вдыхала, а в его манере жить, прячась за духами и скрывая с их помощью прочие вещи, которых она не переносила?
Действительно ли дело было в той скумбрии? Или же негативное впечатление сложилось у нее с первого свидания, но она тогда не послушала своего внутреннего голоса, и только теперь это всё проявилось?
Мужчина, о котором она не думала уже многие месяцы, вдруг ясно предстал перед ее внутренним взором совершенно голым, в облаке запаха, который никогда не вязался с его телом.
Не запах скумбрии. А тот самый запах.
Потом картинка исчезла, и запах вместе с ней.
Запах, ставший видимым, как будто для того чтобы раскрыть секрет, потом растворившийся, потому что стал наконец ассоциироваться с телом, которому принадлежал. Теперь она это знала и поняла, что этого запаха больше не будет.
Она забыла, как вдыхала его. Пар, поднимавшийся от бульона, вернул ей спокойствие.
Она снова открыла холодильник, взяла бутылку вина риболла джалла и откупорила ее. Быстро приготовила салат из листиков одуванчика, дикой сурепки и мяты, положила на тарелку несколько ломтиков сыра и села за стол, покрытый клетчатой скатертью, со своим ризотто и бокалом вина.
Попробовала ризотто.
Рис, впитавший аромат дикой спаржи, был счастливым на вкус. Должна ли она теперь стать как этот рис, запах которого витал вокруг и бережно, ненавязчиво обволакивал ее, ничего не скрывая и не мошенничая? Или ей надо найти мужчину, похожего на этот рис, имеющего вкус и запах того, чем он является на самом деле. Она набрала ризотто в ложку и вдохнула свежий запах зелени, слегка сдобренный крахмалом. Медленно проглотила и почувствовала, как еда нежно согревает изнутри ее тело.
«Я больше не ощущаю запахов», – сказал ей однажды отец.
Отец был поваром и владел собственным рестораном в маленьком приморском городке. Ресторан назывался «Фонарь». Там, где он провел молодость, обучаясь профессии, царила жесткая иерархия, и в своем собственном заведении он хотел устроить всё на свой лад. Это не означало, что он делал всё что взбредет в голову. Попросту говоря, занимаясь приготовлением пищи в статусе наемного работника ресторана, он меньше всего думал о соблюдении сроков и рентабельности заведения. В своем собственном ресторанчике всего на двадцать персон он готовил сам, как монах, и держал несколько человек обслуги.
«В один прекрасный день я понял, что больше не могу. Тебе прекрасно известно, что я вижу жизнь во всем, даже в растениях, поэтому не подумай, что я больше не могу убивать. Скорее, меня можно сравнить с мелким животным, у которого больше нет сил сопротивляться более крупному зверю. У меня больше нет сил противостоять бьющей через край жизни, запаху крови. Не могу. Для меня, человека, которому жить осталось не так много, это всё слишком „живое“. В глубине души я об этом знал, но старался держаться, и однажды всё встало с ног на голову. Не могу даже раковину устрицы открыть. Не знаю, отдаешь ли себе в этом отчет ты, молодая кухарка, но, возможно, когда-нибудь ты поймешь, о чем я».
Ее детство прошло между кухней принадлежавшего отцу ресторана и домом бабушки с дедушкой. Мать умерла, когда дочери едва исполнилось три года, и отец доверил ее своим родителям, чтобы по вечерам девочка не сидела дома одна. Они жили в том же городе, в доме с садом, где он сам вырос. Он приходил ее проведать во второй половине дня, перед вечерней сменой, и брал к себе на выходные. Потом она выросла, и наступила ее очередь заходить к нему после школы. Для нее, привыкшей среди дня есть в ресторанной кухне, не могло быть иного пути, кроме как тоже стать поваром.