Она расставила флаконы в ряд на журнальном столике и, сидя на диване, по очереди подносила их к носу, обратившемуся в ухо, готовое выслушать историю каждой бутылочки. Она закрыла глаза и пыталась отделить то, что воскресло в памяти, от своего прошлого, как будто отклеила этикетку от флакона и вернула ему девственность. Опустив веки, она, как кистью, выметала возникшие в голове образы и эмоции. Она вспомнила день, когда побежала покупать духи, чтобы изменить судьбу, чтобы что-то предотвратить. Словно перемотав пленку, она глубоко вздохнула и выдохнула страх и печаль момента. Следующий аромат напомнил ей о радостных событиях. Она сохранила его в себе, не возвращая во флакон. Постепенно осадок опускался на дно флакона, а эмоции, растворенные в жидкости, стремясь вырваться наружу, поднимались к горлышку.
Она хотела очистить духи не только от собственных воспоминаний, но и от имиджа, который им хотели придать парфюмеры и дизайнеры. Почти от всех духов, в названиях которых заключалась идея соблазнения, она отказалась. Мысль о том, что духи существуют, чтобы соблазнять, была ей чужда. Всё и все должны быть притягательными сами по себе. Привлекать кого-то с определенной целью – это унизительно, ей не хотелось, чтобы любимые ароматы брали на себя столь вульгарную роль.
Для каждого аромата она приготовила чистый лист бумаги. Держа в руке ручку, она ощущала рождение новых фраз. Для нас совершенно естественно ассоциировать отдельные слова с запахами, но эта связь на самом деле – лишь результат привычки, порой лени. При появлении новых фраз некоторые запахи заискрились, превратились в чистейший свет, потекли волнами, перешли в жидкое состояние, полились каплями или каскадами, засияли.
Заметив, что теперь запахи находятся в постоянном движении, многим из них она не дала имени. Это было вызвано не только произошедшими в них изменениями – просто она поняла, что духи могут обрести независимость и самостоятельно рассказывать о себе, используя свою собственную обонятельную «лексику», ускользающую от названия, данного их автором. Духи стремились к самореализации. Она слушала их, словно загипнотизированная, чутко ловя каждый звук, каждое дуновение. Иногда перед ее мысленным взором представали лепестки цветка, или возникала страница, на которой была написана бесконечно длинная фраза, начинающаяся с красиво написанной буквы L. Порой она вдруг обнаруживала, что лежит, прижав ухо к полу, и пытается услышать почти неуловимый звук, с которым под землей проклевываются семена, или звон металла, долгим эхом висевший в воздухе. Иногда она представляла себе крошечных, всего несколько сантиметров длиной, рыбок, резвившихся в прибрежной пене и открывавших свои серебристые прозрачные рты, словно передававшие какое-то сообщение азбукой Морзе, видела собственные пальцы, погруженные в прохладную воду. Какое-то дуновение донесло запах теплого пуха неведомой птицы, тут же раздалось хлопанье крыльев и переступавших лап, под которыми лопались можжевеловые ягоды. Следующая нотка запаха вызвала в ее воображении лишь серый цвет, разные его оттенки, но всегда серый, от очень темного до более светлого; серый цвет охватил ее всю, словно она попала в зернистую черно-белую фотографию. Ее духи больше не ассоциировались с прошлым. Они были вне времени, сияли в настоящем, не закрывая при этом дверь ни в прошлое, ни в будущее.
На последнем флакончике было написано «В твоих объятиях». Эти духи ей подарила старинная подруга. Уже пока они были вместе, она душилась ими лишь по самым важным поводам. Ей казалось, что духи, которые подруга-интроверт осмелилась ей подарить, духи, воплощавшие ее самые сокровенные мысли, не должны были опускаться до уровня повседневности. Совершенно естественно, что после их расставания, произошедшего по независящим от обеих обстоятельствам, она перестала ими пользоваться. В результате флакончик спрятался среди своих собратьев, которые не стесняясь распространяли вокруг свой аромат.
Она любила эти духи. Сохранила оригинальную черную упаковку и, когда вынимала внутреннюю коробочку, чтобы извлечь флакон, неизбежно вспоминала письменный стол в венецианской квартире, книжные стеллажи, стоявшие вокруг него, большие окна, пропускавшие вечерний свет, в лучах которого тени от деревянной мебели становились темнее и глубже.