– Что? – приоткрыл он один глаз, и я замахнулась на него тряпкой, которая заменяла мне полотенце:
– Хватит разговаривать! – рявкнула – и сама себе устыдилась. Кошки не умеют пожимать плечами, поэтому Шмель просто зажмурился и поплотнее свернулся в клубок. Я прижала руки к вискам. Что умела делать баба Яга из сказок? На ум ничего не шло, кроме поедания детей и добрых молодцев. «Пестом погоняет, помелом след заметает», – наконец, вспомнились слова, услышанные в далеком детстве. Точно, летать в ступе.
Ступа, кстати, у меня была. Да и что говорить – была она в каждом доме, иначе не вдруг из зерна кашу сваришь. Я выволокла её во двор, перекатывая с боку на бок, постелила на дно ткань и неловко уселась внутрь. Глупее в жизни себя не чувствовала, но прилежно помахала помелом, бормоча что-то вроде «Земля, прощай! В добрый путь!». Земное притяжение отказывалось исчезать, зато раздалось громкое карканье, подозрительно напоминающее смех. Ворона Птицелова! Пава – так, кажется, её зовут. Не думала, что она и правда останется неподалеку.
– Иди к чёрту, – беззлобно пожелала я птице, переваливаясь через край ступы. Потом несмело вытянула руку, подражая сокольничим, и сказала: – Я не обижу. Птицелов не сказал, чем тебя можно кормить, но мы ведь разберёмся, верно?
Ворона некоторое время косилась на меня, переступая лапками, а потом каркнула что-то одобрительно и перелетела на мою руку. Неожиданно тяжелая, с мощным клювом и когтями. «Может ведь и глаз выклевать», – промелькнуло в голове, но интуиция подсказывала – может, но не станет. На душе неожиданно потеплело. Шмель и другие кошки, гуси и Пава, козы – некогда скучать. Пусть не люди, но и одинокой я бы себя не назвала.
– Любишь сыр? – вспомнила я единственную известную мне басню про ворону. – Я без него жить не могу.
Мягкий козий сыр я ела часто, угощала и гостей, а вот твердые сыры, подолгу зреющие в погребе, мне было жаль делить с кем бы то ни было. Слишком много на них уходило и времени, и молока, и моих усилий. Отогнав мысли о еде, подумала, что было бы неплохо научить ворону каким-нибудь трюкам. В том, что птица умна, я не сомневалась, осталось замотивировать. Ворона перебралась ко мне на плечо, так мы и отправились осматривать двор – вдвоём.
Путеводный клубочек пришел мне на ум при взгляде на раскисшую тропу к лесу. Но я не умела прясть! Варить зелья – тоже. Ни приворотное, ни исцеляющее, никакое. Придется, в самом деле, зимой катать яблочко по блюдечку в надежде разглядеть там что? Грядущее? Настоящее, но далекое? Рациональная моя часть нашептывала, что у меня нет и не может быть дара, только вот способности Птицелова одной логикой и наукой не объяснишь.
Что и говорить, в окрестностях, кажется, не осталось ни одной мыши – совы и ястребы охотились на них в неправдоподобном количестве. Мои кошки были недовольны, и, кажется, сами опасались стать добычей, но их птицы, к счастью, не трогали.
Отбросив мысли о колдовстве, я каждый день занималась с Павой просто потому, что меня это забавляло. Первая команда, которую она освоила неприлично легко и быстро – это поцелуй. Убедившись, что любое угощение ворона берет аккуратно, я стала зажимать крошечный кусочек сыра губами. Скоро по одному жесту умная птица деликатно прикасалась клювом к моему рту – и мы перешли к поклонам, а потом и к приветствию. Ворона, дающая лапу – наверное, собаки мне всё-таки не хватало.
Рано наступившие морозы высушили грязь, но пока не сковали полностью реку, когда к моему двору подъехал на тощей лошади крепкий ещё старик. Пава по обыкновению сидела у меня на плече, я как раз размышляла – какой предмет она могла бы приносить в клюве. Что-то небольшое и не слишком тяжелое. При виде гостя я тряхнула рукой, переняв этот жест у Птицелова, и Пава послушно перелетела на березу. Старик проводил её недобрым взглядом. Я не торопилась приветствовать гостя, но он сам пробормотал традиционное:
– Мир сему дому.
– И ты будь здоров, – неохотно откликнулась я. Что-то было не так. Огладив седую бороду, мужик степенно спустился с лошади и привязал её, не заводя во двор.
– Люди умирают, Яга! – со злостью сказал он, и я мгновенно окрысилась:
– Эка невидаль! Вот если бы мереть перестали – была б новость, пожалуй.
– Всё зубы скалишь, ведьма, – устало и горько вздохнул старик. – Кое-кто считает, что ты и прокляла наши края!
Глухое раздражение жгло мне грудь. Тёмные злобные трусливые люди не были редкостью, но я вдруг остро почувствовала тоску. Зачем ты ушёл, Птицелов, могли бы беседовать всю зиму напролёт – и не наговориться. А увидев тебя, любой проситель стал бы лебезить, если не заикаться. Не то что этот – смотрит, точно убить хочет.
– Заходи и расскажи толком, – наконец, ответила я. – Может, и помогу чем.
Незваный гость жадно осушил кружку с молоком, и я наполнила её вновь, рассматривая морщинистое бородатое лицо – не встречались ли раньше. Старик заговорил, и на сердце стало тревожно от его слов.
– Бабы скидывают до срока, – мрачно сообщил он. – А снова не зачинают, ни молодые, ни старые. Так и помрём, поди все.