Над баней весело кружился, поднимаясь вверх, дымок. Я несколько раз вдохнула ароматный холодный воздух. Мысленно попрощалась с погибшим и вернулась к делам насущным – зашагала на скотный двор. Дети сбились в кучку на сене – только глазенки сверкали в полумраке хлева. Долго рассматривать их не стала, скомандовала без предисловий:
– Полушубки да шапки во дворе кидайте и все в баню.
Одна из девчонок помяла шапку в руках и тоненьким голосом спросила:
– А где дяденька Щука?
– Убила, – честно ответила я, и дети дружно заплакали – скорей не от горя, от страха. Только двое старших ребят понимающе переглянулись и опустили головы.
В бане заставила детей раздеться догола – для них не в новинку было мыться всем скопом. Какие это были тощие дети! Уродливо выступали ключицы и рёбра на контрасте со вздувшимися животами, у меня против воли заныло сердце. Я почти забыла, что такое голод, но у сельчан этот год выдался тяжёлым, а пока толстый сохнет – худой сдохнет.
– Говорят ты детей е-е-е-ешь! – зашелся вдруг в истерике мальчуган лет пяти. – Зачем мы сюда пришли-и-и!
– Молчи, глупый, – зашикали на него девчонки, заслонили собой. Я усмехнулась:
– Ем, не без этого, а как же! Только больно вы все костлявые. Откормить сперва придётся.
«На эту ораву уйдут все запасы мыльного корня», – досадливо подумала я, а вслух сказала:
– По одному подходите ко мне. Называйте имя и стойте смирно.
– Забава, – шагнула первой старшая из девочек. На руках она держала ребенка. – А как его зовут, никто не знает. Не говорит покуда.
– Его зовут Ждан, – прошептала я, завороженно разглядывая небольшое родимое пятно на груди у мальчика. Коричневая бабочка – я хорошо запомнила её, когда купала этого малыша вместе с Марьей.
– Он в собачьей будке прятался. Пёсика черного зарубили, а младенца не нашли, видно, тихо сидел со страху.
Я молчала. Мой трусливый Уголёк, как же так вышло, что ты не убежал?
– Тётенька, вы чего? – жалобно спросила Забава, и я поняла, что слишком долго сижу неподвижно, вперившись взглядом в одну точку.
– Зови меня Яга, – огрызнулась я, очнувшись. – Всем, кто хочет остаться, я обрею голову. Остальных не держу, Серому Волку тоже кушать хочется.
Дети снова дружно запричитали и заплакали, но старшие успокоили остальных – в знак траура это было допустимо. Волосы отрастут. Во всяком случае, никто не решил, что зимний лес лучше сумасшедшей бабы с бритвой в руках.
Я старалась запомнить их имена. Два брата, те, что были постарше прочих, походили друг на друга лицом и телосложением – широкие плечи и ноги колесом. Может, последствия рахита, а может, просто по наследству. Первуша и Богдан – сразу ясно, кто из них старший.
Плаксивого мелкого мальчишку звали Мяун – наверное, прозвище, а не имя. Так часто звали тех, кто поздно начал говорить. Две девчонки примерно того же возраста – Голуба и Дарёна. Вместе с маленьким Жданом – семеро.
«Хорошее число для сказки», – отрешенно подумала я, сжигая волосы в печи. Я обрила каждого ребенка – с порезами, больно и неумело. Не из бессмысленной жестокости, просто не знала другого надёжного способа избавиться от вшей. Теперь передо мной словно выстроились малолетние узники концлагеря – тощие и бритоголовые.
«Удружил ты мне, Щука, – мысленно попеняла я парню, чье тело уже окоченело на холоде без должного погребения. Потом спохватилась, добавила беззвучно: – Но знаешь, что? Можешь встать и сожрать мою печень, если я о них не позабочусь».
Одетые кое-как, раскрасневшиеся после жаркой бани, дети, казалось, были повсюду – хоть и не маленькая у меня изба, а от такого количества гостей я отвыкла. Полезла в закрома, достала сладкие рулетики, раздала всем. Пусть лучше маленький Ждан мусолит угощение, чем хнычет, раздражает, аж жуть. Пастилу я делала сама – из яблок, лесной малины и мёда. Дело нехитрое, если приспособиться. От сладкого дети оживились и зашептались, но мне было не до них.
– Забава! – рявкнула я. – Кашу состряпать сумеешь?
– Как не суметь, – опасливо ответила девчонка. – Было б из чего.
Я выдала ей проса и масла, жалея, что никто из моих коз нынче не даёт молока. Не было и свиного сала, на котором местные готовили кулеш. Мельком вспомнилось идеальное сочетание – пшённая каша и тыква. Вот чего попросить надо у Птицелова – тыквенные семена. Я б такие кареты вырастила на навозной куче, точно в ведьмы бы записали.
– Голуба, за ребёнком доглядывай. Если к печке полезет – сама тебя в ней испеку. И тихо сидите, кошек мне не пугайте, – застращала я всех, надела короткий тулуп, теплую шапку и вышла во двор. Холодный рассудок подсказывал – мне не прокормить эту ораву. Хуже того, у детей наблюдались признаки истощения. Им требовалась питательная еда, которую легко усвоить. Но козьего молока у меня не было – пока не было, окоты начнутся весной.