– Позволь заберу, – я чуть ли не силой вырвала у него из рук младенца лет двух отроду. Паренек пошатнулся и схватился за столб у ворот.
– Ранили маленько, – пояснил он.
Мне столько нужно было у него спросить, но прежде следовало заняться раной. Я приметила девчушку постарше и двух пацанят, державшихся вместе – может быть, братьев.
– Ты, ты и ты. Всех веди к скотине погреться. Сами воды в баню таскайте, да печь топите. В избу ни шагу, пока сама не выйду.
Дети выглядели болезненно бледными и худыми. Грязные и голодные – никого не пущу в дом, пока не вымоются. Я боялась вшей и другой заразы как огня – слишком скудными были средства борьбы. Младшего ребятенка отнесла на кучу сена. Старшие присмотрят, если повезет. И бросилась к Щуке, так и стоявшему у ворот.
– Обопрись-ка, ну, иди, родной, иди, здоровенный какой вырос, посмотрите на него!
Путь до избы ещё никогда не казался таким длинным. «Парень просто устал смертельно, вот что», – думала я про себя. – «Не спал, наверное».
– Всех убили, Яга, – сказал он разборчиво, когда я остановилась перевести дыхание. – И родителей их, и воинов, и скотину. Избы пожгли.
Детей, должно быть, успели сховать или велели спрятаться в лесу – поди перелови в темноте. Да и не старались их искать, наверное – всё равно волки сожрут, или мороз прикончит.
– Вспомнил про тебя и повёл их сюда. Всех, кого удалось собрать.
– Молчи! Успеешь ещё рассказать, – одёрнула я его. Ступеньки крыльца остались позади и ласковое тепло натопленной избы окутало меня и раненного парня, вырываясь наружу облаком пара. Я стащила с него полушубок и уложила на лавку.
– Рана где? – настойчиво спросила я, похлопав Щуку по щекам. Тот молча прижал руку к боку и закрыл глаза.
– Глотни, – я поднесла ему к губам глиняную кружку.
– Вкусная клюква, прям как тогда, – очнулся парнишка, и у меня по щекам потекли горячие слёзы.
– Потерпи немного, – ответила я, стараясь не шмыгать носом. – Как тогда. Помню, что ты молодец.
Я разрезала и одежду, и грязную ткань, плотно обхватывающую живот, а потом долго отмачивала теплой водой, прежде чем приподнять повязку. В нос ударил мерзкий гнилостный запах, пришлось отвернуться, сдерживая рвотный позыв.
– Вылечишь такое, тетка Яга? – беспокойно прошептал Щука, и я уверенно сказала:
– Потрудиться придётся, но и не такое лечила. Ты славный паренёк. И впрямь воином вырос. Дети эти теперь всё равно что твои собственные, жизнью обязаны.
Слабая улыбка преобразила бледное осунувшееся лицо, а я с грустью подумала, что в этом мире люди слишком скупы на похвалу. В зияющей воспаленной ране виднелся багровый кишечник, но я снова сказала:
– Буду лечить, выпить отвар сможешь?
Не дожидаясь ответа, я стала перебирать свои травы, высушенные впрок. Семена болиголова были спрятаны далеко в глиняном горшочке с плотно замазанной крышечкой. Это растение, похожее на петрушку, здесь знали даже малые дети – матери учили не трогать и не пытаться делать из его стеблей дудочки.
Мне нужен был спирт, но его не было. Я растолкла семена в ступке, залила греческим вином и поставила греться на печь. Подумав, кинула туда корневище валерианы – перебить мышиный запах болиголова. Подсластила мёдом. Щука лежал в забытии, на лбу выступила испарина. Как он не свалился по дороге – одному Богу известно!
Снадобье уже остыло, но руки слишком сильно дрожали – так, что страшно разлить. Щука застонал, и сомнения исчезли.
– Выпей до дна, потом будешь отдыхать, – строго сказала я и поднесла кружку к губам парня. Тот глотал с трудом, но старательно. Оставалось только ждать. Сколько – я не знала.
– Я ног не чувствую, – беспокойно прошептал парень спустя время. Я спокойно кивнула и положила руку ему на лоб:
– Так и должно быть. Не бойся.
– Холодно как, – пожаловался Щука немного погодя. Я приподняла его и подложила подушку под спину.
– Ноги тебе попарить надо. Сейчас.
Я сама усадила паренька и опустила его стопы в ушат с теплой водой. Острым ножом отворила вены в области пятки, обтёрла руки тряпицей и села рядом. Я молилась только об одном – чтобы паренек потерял сознание, прежде чем действие яда распространится.
– Мама, – пробормотал Щука неразборчиво, уронил голову и перестал дышать. Я приложила пальцы к жилке на шее, пытаясь прощупать пульс, но измученный организм долго сопротивляться не смог. Рядом со мной остывало тело, переставшее быть человеком. А во дворе слышался плач детей и беспокойные крики растревоженной скотины.
Откуда только силы взялись! Выплеснула ушат полный крови и вернулась в избу. Замотала Щуку в одеяло и этот кокон поволокла прямо по полу на улицу. Полежит на морозе без погребения, только от зверья защитить надо. Снова метнулась в дом. Вещи покойного мужа лежали в сундуке, а среди них – бритва. Пламя свечи отразилось от металла, и я мысленно помолилась, чтобы лезвие по-прежнему было острым.