Словно живое, пламя взмыло, загудело радостно и устремилось вперёд. Первой запылала изба, следом баня и двор. Я стояла совсем близко, но огонь берёг меня, не трогал, и ни один уголёк из тех, что разлетались вокруг, не коснулся меня. Выскочил из избы полуголый, обожжённый Соловей, упал на землю с криками. И хорошо, что отвлёк меня, иначе не вышла бы из транса, сожгла бы себя досуха. С трудом открыла глаза, привыкая к слабому человеческому зрению.
– Проклятая ведьма, – крикнул татарин и подобрался, словно для прыжка, но кот успел первым. Длинным мягким прыжком перелетел двор, приземлившись у моих ног и зашипел, уставившись на Соловья сверкающими глазами. Мужчина замер, не сводя глаз с чудовища, отдаленно напоминающего кота. Я погладила Шмеля, и он успокоился, боднул ладонь огромной башкой. Соловей шумно втянул воздух, вспомнив о том, что надо дышать.
– Ты не ответил на вопрос. Поэтому ещё жив. Я жду. Ты правда спас Ивана в бою?
Соловей сплюнул на землю, злобно стреляя тёмными глазами, и заговорил:
– Если приспичило знать, так я его собой не закрывал. Иван с дружиной там неспроста рыскал. Людишки пожаловались, что озоруют ребята на дороге.
– Твои ребята?
– А чьи ж. Я у них атаманом был. На дерево залез повыше – осмотреться, ну и понял, что служивые совсем близко, найдут. Спустился и на своих же кинулся. Орал, как блажной – спасите, помогите, убивают, мол. Те пока поняли, что к чему – уже дружина подоспела и ну их крушить. Мужики хоть и справные были, но куда тут.
Я слушала молча, опасаясь перебивать. А Соловей как будто хотел облегчить душу:
– Меня крепко зацепило. Потом кистеньком по башке получил – вообще ничего не помню дальше. А что уж там царевич себе придумал – не знаю. Он благородный, ещё и не то выдумает, – у Соловья на миг перехватило дыхание. – Иван в меня поверил. Хороший парень, добрый. Первый, кто в меня поверил, слышишь?
– Зря, получается? – сухо ответила я, и татарин кивнул:
– Получается.
Пава слетела мне на плечо, а Шмель сел у самых ног, умывая лапой испачканную в чужой крови морду. Я перехватила поудобнее костыль и обратилась к Соловью:
– Пошёл вон.
Он встал, заозирался вокруг, словно искал кого-то. Растерянно посмотрел на меня, впервые в жизни потеряв дар речи:
– А…А-а?
– Беги скорей, пока котя не проголодался снова, – приободрила я. – Останешься жить. Расскажи всем о том, что здесь видел. И о Яге – Костяной Ноге. Но не возвращайся больше в эти края.
Внутри разливалась смертельная усталость. Хотелось лечь и уснуть прямо на траве – а где ещё, если от моего дома остались только пышущее жаром кострище, да стоящая посреди него печка. С трудом добрела я до стога старого сена на лугу и зарылась в него, ощущая прелое колючее тепло. Отрешенно понадеялась, что не потревожила никакую гадюку, и провалилась в глубокий болезненный сон.
Не знаю, сколько проспала – достаточно долго, чтобы даже угли под толстым слоем пепла остыли. В горле пересохло, посиневшая, уродливо разбухшая стопа пульсировала болью, тело затекло и отказывалось слушаться. Я ползла к реке на четвереньках целую вечность, но оно того стоило. Прохладная вода придала сил. Сев на мостки, я опустила ноги к зеленым водорослям, похожим на волосы русалок, и прислушалась.
Маленькая река помнила меня и утешала по-своему, забирая боль и усталость. Я слышала шелест леса, впервые понимая обращенное ко мне послание. Жизнь была повсюду. Сама земля была живой – или я повредилась умом. Стреноженные степные лошади паслись вдалеке, а я продолжала сидеть, подставив лицо солнцу. Было приятно чувствовать себя маленькой девочкой в родительских руках – так зачем куда-то идти, суетиться и снова чувствовать боль.
Пронзительное каркание раздалось над самым ухом, и я вздрогнула, возвращаясь к реальности.
– Пава! У меня ничего нет.
Память о произошедшем возвращалась вспышками образов. Привиделся мне кот с железными когтями или впрямь было? Пожарище на месте моего дома подсказывало – не приснилось. Шмеля, однако, нигде не было видно. Ворона, ловко перебирая лапками, переместилась ко мне на плечо и уселась, будто так и надо. Только и оставалось, что цокнуть языком и поинтересоваться:
– Умница моя, а весточку не передашь? Найди Птицелова! Ну? Скажи, что мне очень нужна его помощь! Птицелов!
Пава пощелкала клювом, но осталась на месте. Я вздохнула. Что ж, попытаться стоило. Перехватив поудобнее костыль, заковыляла к месту, где прожила столько лет. Разум подсказывал, что это бессмысленно, но душа рвалась посмотреть, не верила, что больше нет ни дома, ни памятных мне вещей – ничего, кроме обугленных человеческих костей.
Повинуясь странному наитию, я наклонилась над пепелищем и запустила руку в мягкую золу. Клубочек из белой козьей шерсти не сгорел. Отряхнула его – и он лег мне на ладонь точно таким же, как подала мне его Забава.
– Найду детей, а там видно будет. Мы не к Ивану, к Василисе шли. Верно?