– Мало вас. Дружинных со спины берите, всех одним временем, по два, а то и по три человека на каждого. Если из луков стрелами, то не враз убить можно, а пораните – крик поднимут, весь стан всполошится. У воза с Соловьём я буду.
– Как тебя людишки мои узнают?
– А узнай!
Человек опять промолчал. Перед внутренним взором Мстивоя пронеслась картина, где лежит он у воза среди прочих, побитый в ночи татьими дубинами. Он сапнул, как конь, и сказал:
– По Перунову знаку пусть узнают. Я без шелома буду.
И переложил длинную прядь с затылка к виску.
Человек кивнул.
– Ступай, – приказал ему Мстивой, развернулся и пошёл туда, где приплясывало уже не рыжее, а ало-жёлтое пламя обозных кострищ. Уже знал Мстивой, что сделает на рассвете, – принесёт Перуну две жертвы: урмана и щенка!
И вдруг легко стало! Это ведь Перун! Перун-отец посылает меч!
Годинко, после того как они с Нежданом повечеряли да накормили Соловья, блестевшего глазом, всё никак не мог устроиться под возом. Неждан лежал рядом тихо, словно ему не было дела до того, что где-то за полночь стан начнут резать и крушить дубинами и топорами.
– Мы под возом чтоб из луков не посекло? – наконец шёпотом спросил он Неждана.
– Не будет луков, – едва слышно ответил Неждан и замолчал.
Годинко, так и не дождавшись продолжения, вновь беспокойно заёрзал и опять спросил:
– Почём знаешь?
– Ты и сам знаешь, – шепнул не сразу Неждан. – В потьмах из луков бить наверняка не выйдет – стан всполошится. Стража в щиты встанет. Тихо резать начнут. Я бы такое содеял. Соловья береги.
Неждан отвернулся, подтянув к себе меч ближе. Его тревожили только дружинные.
Если они пойдут бить обозную стражу, то и татей не нужно – сомнут и вырежут оба обоза – Парамон сказывал, научены. Но тогда не убрал бы их Мстивой в дозор от возов. Оставил бы посерёдке… Стало быть, дружинные не в сговоре. А вот Мстивой… Сей всё знает. И делать-то что?! Побьют тати сколько-то людей! А как защитить? Если предупредить, так людишки хоть и всполошатся, а всё равно не составят возы в круг. Того Мстивой ни купцу, ни старшине сделать не даст. Они боятся его. И если не сей ночью, то в другую всё одно вырежут подчистую всех. Только не угадаешь в какую, сторожко делать всё будут.
Неждан втянул носом холодающий воздух. Пофыркивали кони, сочно топча густую, уже покрывающуюся росой траву, болтали у потрескивающих костров обозные, пахло кашей.
«Почему я должен о сём думать, о людях, о том, как защитить их? – вопрошал он у себя мысленно. – Почему я?!»
Вопрошал, у себя ответа не находя! Скакали перед лицом отблески костров, лес вставал за ними тёмный и молчаливый.
И хотя лежал неподвижно, так что думалось Годинке, что он уже уснул, мысли его метались, и не знал он, кого спросить сейчас и получить ответ.
«Почему я, почему?! – вновь улетал его вопрос в пустоту и темень, и казалось, что уже не будет на это ответа, когда в самом вопросе ответ всплыл: – Почему я? Почему, Господи!»
И это последнее слово, образ, до того не появлявшийся в его мыслях ни разу, пришедший внезапно, вдруг дал покой, уверенность, и дальним эхом прозвучал голос брата Парамона, твёрдый, как утренний свет: «За кем Правда – с тем Бог».
Акке вскочил на крик, оборвавшийся в хрип, который не пробудил, а воздел его на ноги. До того, как сон слетел с глаз, он уже стоял на одном колене, прикрывшись щитом и держа топор. Рядом, также не снявший спать подшлемной шапки, однако не надевший кольчугу, щитом закрывался Гуди и, не двигаясь, глядел во тьму брат Парамон.
Как и сказал Неждан, они отползли от костра, когда пламя догорало, и теперь закрывались щитами то ли от темноты, то ли от отсветов почти затухших огней.
– Быстро! – вдруг сказал Парамон. – Один к возу с Соловьём, другой к кострам, до которых успеет, и веток в них! И начинайте орать!
Нахлобучив шлемы, воплями поминая Одина и Тора, звеня железом, они помчались к возам. Парамон ринулся туда, откуда раздался хрип, и едва не споткнулся о сипящее, судорожно, но упрямо ползущее к возам тело. Наклонился, обхватил поперёк, одна рука скользнула по тёплому от густой крови вонючему нагруднику. От леса справа, словно в ответ на крики Акке и Гуди, орали и надвигались тени.
Неждан толкнул Годинко и выкатился из-под воза, на котором резко сел Соловей. Годинко выполз следом. К ним бежал вопящий Гуди, покручивая одной кистью топор. Пламя разгорающихся костров маслянисто плясало на его шлеме, отскакивало от умбона[80] щита и хищного топора.
– Псы! – орал где-то Радим.
