Лязгнуло железо, косолапый возница забился под воз. Из темноты со всех сторон так внезапно раздался свист, что Годинко присел. Гуди почти добежал до них, чтобы прикрыть щитом, но вдруг тьма сгустилась во что-то огромное, и Годинко показалось, что зверь, страшный и чёрный, как сама ночь, заслонил разгорающиеся костры и всей своей тьмой и дикой силой двинул Гуди в щит. Гуди отлетел в сторону, ударился о воз, начал подниматься. А тьма, выскочив на свет, блеснула лысой головой со встопорщенным клоком волос и, рыча, опустила топор на Гуди. Тот принял удар на щит. Не имея места для замаха, ткнул своим топором вперёд, но утробно рычащий Мстивой этого даже не заметил, отступил и вновь всадил топор в щит, опять сбил на землю, ударив ногой. Чтобы не дать Гуди прийти в себя, топтал, и тут Годинко, воя, кинулся вперёд. Выхватил подаренный нож и, споткнувшись в потёмках, упал под ноги Мстивою.
Внутри Неждана всё замерло, замороженное бесстрастной стужей, и через мгновение взорвалось неистовым синим бураном. Он ринулся вперёд!
Годинко видел перед собой толстую, как ствол, ногу, круглое колено, видел, как вновь поднимается топор, чтобы поразить то ли его, то ли Гуди, и вдруг, опять взвыв, ударил ножом в эту ногу. Из неё плеснула на лоб тёплой кляксой кровь. Годинко бессильно посмотрел вверх, туда, где над ним вдруг искривилось от внезапной боли лицо и откуда нёсся яростный вопль и падал на голову топор, странно жёлтый, светлый в этой темноте и почему-то медленный.
Неждан тоже видел топор, медленно опускающийся на Годинко. Видел Гуди, ещё медленнее, чем топор, встающего на ноги. Видел, как медленно шевелится в костре пламя и как медленно бежит мимо кто-то в овчине на плечах и со страшной личиной на лице. Он даже слышал лязг и крики медленными, раздающимися словно из-под воды, и весь этот едва шевелящийся мир вокруг не мог ничего противопоставить неоспоримой скорости бьющейся в нём ледяной неистовой пурги.
Но отвести удар, рубить мечом времени не оставалось. И Неждан прыгнул, безмолвно вылетел из мглы, из-за пламени костра и заорал, только когда ударил Мстивоя двумя ногами в плечо руки, занёсшей топор, и в бок.
Мстивой, сбитый с ног неожиданно жёстким ударом, опрокинулся, однако топор не выпустил. В смятом боку глухо заныло, ещё раз дёрнулась в ноге боль, только не это заставило отступить.
Перед ним, безмолвно вперившись синими даже в ночи, даже в рдяном неистовстве пляшущих огней глазами вскочил страшный человек. И не был он мальчишкой, едва отпустившим бороду. Он был страшен тем, что сам не выказывал страха!
Мстивой прянул в сторону от огней, во тьму, чтобы действовать не животной силой, а звериной хитростью, зализать боль.
Неждан не преследовал. Молча вздёрнув Годинко на ноги, метнулся к возу, где дёргался Соловей. Из потёмок туда кто-то полз. Косолапый Сивко-возчик заорал в ужасе, сверкнул нож. Неждан подался в сторону и ткнул радостно блеснувшим мечом прямо в личину из меха, а когда человек отшатнулся, метнулся вперёд и, припадая на колено, подрубил ему ногу. Кровь пала, блеснув, на траву, меч загудел в ладони, человек завыл. Неждан коротко рубанул, вскакивая. Крик прервался, перейдя во всхлип и бульканье.
Выдрав у умирающего нож, Неждан кинул его трясущемуся Сивко и вытянул того из-под воза.
– Соловья в ноги поколешь, коли что, – сказал он страшно и бросился туда, где поодаль едва освещённая фигура в чёрном отбивала лежащее у ног тело от лезущих вперёд троих, воющих из-под личин татей. За ним было бросился Гуди.
– К Соловью! – гаркнул на него Неждан.
Гуди понял и, подняв расщеплённый щит, вскочил на воз. Годинко, трясясь не меньше Сивко, забрался к нему. Соловей всё так же извивался и дёргался у их ног и вдруг тонко взвыл! Сивко, помня неистовый Нежданов наказ, ткнул его ножом в бедро.
За огнями орал и размахивал, как жердью, копьём Радим, у его ног, схватившись за бок, сидел старшина, в стороне кто-то из новгородцев вопил и выл, отбивая и нанося удары, Акке жестоко снёс полголовы топором дёргающемуся на земле человеку. Мстивоя видно не было, Неждан нёсся к Парамону. Слева какие-то люди махали запалёнными ветками перед мордами лошадей, сгоняя их к лесу. Искры в ночи неслись свирепыми вихрями, развевались, как жуткие хоругви. Лошади ржали, и дико отблёскивали в их глазах огни. Рядом мелькнуло перекошенное лицо купца.
– Людей к коням! – закричал Неждан, не останавливаясь. Купец, бессмысленно сжимая в руках сулицу, вертел очами. – К коням! – Неждан на бегу хлестнул его ладонью. – Акке! Купец встряхнулся и, мешая урманские и славянские слова, заорал в ночь. Акке метнулся к бесящимся лошадям, с ходу врубая топор в плечо пляшущего перед ними с огнём человека. А Неждан, воя, поравнялся с теснящими Парамона татями.
Синяя, яростная, ледяная и тугая сила вытеснила все мысли. Сжала их в безжалостной горсти, как вязкий ком глины, и они выдавились из головы, оставив её во власти единого неистового порыва – убить, разорвать и уничтожить всякого, кто посмел поднять руку на сего человека! На его человека! На отца!
