Неждан, которому привычнее было идти, чем ехать верхом, отдал узду Годинке и догнал брата Парамона.
– Дозволь спросить?
Брат Парамон, отмеривая посохом шаги, кивнул. Неждан послушал птиц, чью песню не заглушали ни скрип возов, ни конское фырканье, отмахнул от лица мушку и спросил:
– Как ты узнал, что Мстивой по-урмански разумеет?
Парамон молчал долго. Ноги его чавкали по раскисшей после вчерашнего дождя дороге. Подол холстины мок в жёлтых лужах, но глаза видели не дорогу перед собой.
Резной нос драккара рассекал бледно-зелёную волну, над головой хлопал парус. Крепко пахло солью, холодным тюленьим жиром, потом, железом, смолой – это был запах простора! Впереди, на западе, как копьё щит, луч пронзал тучу. Болели наполненные тяжким, но благородным трудом над вёслами плечи. Иногда пена залетала через борт, у которого сидели трое русов. Их промокшие от недавней гребли рубахи облепили тугие тела. Двое болтали на своём наречии, третий, похожий на медведя обманчиво медлительной повадкой и звериным взглядом, почесав под мышкой, стянул круглую подшлемную шапку, и ветер, освободивший их всех от гребли, разметал клок волос на макушке покрытой длинными шрамами бритой головы.
– У них такие, – Кьяртан кивнул в сторону русов, – с пучком на лысине, вроде берсерков.
Они шли в земли на западе, и на каждом драккаре были русы молодого конунга Вальдимира, чтобы поддержать юного Олафсона, непризнанного конунга норвежцев, в поиске удачи и серебра.
Что он ответил тогда Кьяртану, брат Парамон, в те времена ещё годи и викинг по имени Бруно, уже не помнил.
Но помнил, как тяжёлыми ударами топора, рыча, крушил воин с пучком волос на темени щиты на прибрежном галечнике, как взлетала мерцающей горячей завесой кровь над холодными берегами там, где он бился. Как Кьяртан, рыжий Свен и другие, восхищённые его мощью, бесстрашием и воинскими навыками, шептались у костра о том, что он действительно берсерк, и смотрели со страхом и уважением на багрово-чёрную в свете пламени фигуру. Переговаривались о том, что его отметили боги.
Но помнил также и то, чему стал свидетелем сам и тогда же павший на венедском берегу Свен. Как, устрашившись пятерых вооружённых копьями венедов, этот берсерк отступил. Отступил! Оставил их со Свеном вдвоём. И помнил боль, рассёкшую холодом и пламенем лицо и жизнь на две части – до того, как он умирал, и после того, как выжил.
Почти десять дней он боролся со смертью, а когда открыл глаза, чтобы видеть и осознавать солнце, когда вместо смрада царства Хель[77] ощутил знакомый запах простора, узнал, что все русы ушли на одном из драккаров на восток, их призвал обратно их конунг. Мстай-вой – так звали на их драккаре того человека.
– В граде сказали, что сей полусотский знает по-урмански, – ответил наконец Неждану брат Парамон и невольно провёл ладонью по страшно пересёкшему лицо шраму.
Неждан обернулся и встретил звериный взгляд, упёртый в него из-под кустистых тяжёлых бровей.
Солнце поднялось выше, в безветренной, хранящей следы дождя глубине леса дробно отстучал дятел. Над просыхающей дорогой поднимался парок. В уши зазвенели комары. Обозные мужики, раненые на возах и идущие стражники помалкивали. Словно мерно шагающие посреди обоза, скрипящие кожей и звенящие смертоносным в их руках железом дружинные были источником такой тревоги, рядом с которой говорить нет охоты.
Шагал и Мстивой. Привычные к путям ноги в крепких сапогах, в которые спереди были вшиты железные пруты, защищающие голени от топора или меча, сами отмеряли шаг, глаза скользили по возам, по конским крупам, по спинам и деревьям обочь дороги, возвращались к связанному на возу Соловью. Не шевелилось лицо, по морщине текла к бороде дорожка пота, но в голове ладно двигались мысли, быстрые, как у зверя на охоте, и только одна среди них раздражала, словно муха перед глазами: а что, если прав урман с крестом – щенок с мечом – воин богов, воин Перунов?.. Но воин должен сеять ужас, а сей страшен?.. Но что же, что тогда в нём заставляет сторожиться?
Мстивой снова вперил в широкую не по годам спину Неждана взгляд. Ремень с мечом желтел резко, как луч, бьющий в глаза.
Непонятен сей отрок… Непонятен тем, что не страшится, вдруг осознал звериным чутьём Мстивой.
Тем паче надо убить, раздавить, как слепня, вырвать меч! Меч – признак достойных. Всех, не боящихся его – Мстивоя, надо убивать. И урмана… но так, чтобы он умирал не легко.
Отроком Мстивой был при младшей дружине Святослава, отца нынешнего нечестивого, ненавистного Владимира, севшего в Киев и подмявшего под себя почти все земли Святославовичей – потомков Рюрика. Только не этим был великий князь так ненавистен Мстивою, не сребролюбием и желанием власти! Тем, что новый бог, которого запустил в Русь, как лиса в курятник, Владимир, пожирал, будто огонь бересту, всё, что было Мстивою священно! Пожирал и оставлял пепел! Это был бог, который велел подставлять под удары щёки!
