Брат Парамон, поражённый в голень копьём, однако, стоял, защищая посохом от ударов не столько себя, сколько лежащего у его ног дружинника. Кровь блестела на дружинном, но он был жив. Щит, топор, копьё его руки, пока он полз упредить криком стан, не удержали. Но нож он сумел вытащить из-за сапога и сейчас, обессиленный, почти мёртвый, ощерив красный, как рана, рот и безумно сверкая белками, держал его перед собой.
Татя с дубиной Неждан срубил сразу. С силой вонзил меч в бок и провернул клинок в ране, чтобы, падая в небытие, враг не вырвал рукоять из ладони. Тать, хрипя, завалился под ноги другому, махавшему коротким топориком, тот споткнулся и растянулся перед дружинным, который, из последних сил зарычав, перехватил нож двумя руками и, навалившись всем телом, всадил татю в спину и затих, вздрагивая, на дёргающемся теле. Третий, с копьём, отступил на шаг, брат Парамон опустился на колено, тяжко дыша и опираясь на посох с крестом.
Неждан, не останавливаясь ни на миг, шагнул перед ним. В грудь из темноты уставилось длинное жало копья, по которому жёлтые отблески пламени бежали пополам с почти чёрной кровью. Но Неждан на наконечник не смотрел, не слыша криков и воя за спиной, он видел руки, выхваченные огнями у ночи, видел, как судорожно сжались пальцы, и знал, что сейчас будет.
Наконечник, как змея, рванулся к нему в грудь, и вместо того чтобы отпрянуть, Неждан, ревя, ринулся ему навстречу, в последний миг уйдя в сторону. Наконечник прогудел под рукой, как горячий ветер, чуть обжёг бок, а меч, словно сам собой, наискось опустился между плечом и шеей, вырвав в воздух горячие капли крови, залившей Неждану голову и лицо.
Тать, уже мёртвый, сделав ещё шаг, без звука рухнул как сломанный, только дёргалась нога в синей, заляпанной кровью и грязью штанине.
Неждан, ревя и воя, вырвал меч и махнул им кругом себя, очерчивая кровавыми каплями круг. Пена текла по подбородку, смешиваясь с чужой кровью.
– Сыне, – услышал он сквозь мглу и синее свирепое исступление, – сыне, люди в стане.
За деревьями жёлто-красной чертой рассвет раскалывал ночь. И Неждан вновь рванулся к возам. Позади брат Парамон, ковыляя, почти нёс тяжело дышащего дружинника.
У возов Радим поднял на ноги старшину, так и держащегося за бок, и водил копьём из стороны в сторону, страшно щёлкая зубами. В стороне кричал Акке, легко танцуя жуткий танец смерти вокруг татя с дубиной. Один кучей уже валялся поодаль, другой слизнем полз куда-то без направления, лишь бы дальше от воплей и смерти. Новгородский стражник лежал со смятым дубиной лицом, рукой в чадящем вокруг почерневших пальцев костре. Воняло горелой плотью, и дико к этому чаду примешивался запах подгоревшей каши. Справа мелькнула тёмная туша, давящая стражника, как медведь барана. Но главное был воз с Соловьём!
Неждан видел теперь только возвышающегося Гуди. Тот вертелся, принимая на измочаленный щит удары, Годинко рядом выл и пластал топором, у их ног скорчился кривобородый Сивко, навалившийся на Соловья всем телом. На воз лезли и лезли тати с дубьём, топорами и копьями. Казалось, их было бессчётно!
Старшина пихнул Радима, проорал что-то, указывая на воз, и грузно осел, опять схватившись за бок. Радим помчался к возу. Туда же нёсся и Неждан, и вдруг Гуди, чётко видимый в набирающем сил сером рассвете, запнулся на замахе и упал с воза навзничь. Из его груди, у плеча, торчала стрела. Годинко, воя пуще, рубил с колен чью-то руку!
Неждан почти добежал, поднимая ставший совсем лёгким, как всегда перед сечей, меч, и тут что-то огромное, жестокое и тяжёлое, как медвежьи лапы, снесло, ударив в бок так, что загудело в голове и заныли рёбра. Он упал, земля, внезапно надвинувшись, вышибла воздух из груди. Разевая рот, попытался вскочить, но другой удар, в живот, ещё более мощный, почти поднял в воздух, лишив последнего дыхания.
Мстивой, ревя и поминая Перуна, пнул ногой, сминая ему внутренности. Меч почти выпал из руки.
Радим, древком копья ткнув назад, согнул татя, обратным движением проткнул лучнику, налаживающему следующую стрелу, спину остриём, выдернул наконечник, хакнул и, разворачиваясь, широкой дугой рассёк живот, вываливая бледные кишки на траву тому, кого ткнул первым. Слева нёсся жуткий, залитый кровью Акке, купец исступлённо совал в чьё-то дёргающееся тело нож.
Неждана скрутило на земле, вырвало, и теперь, в ещё призрачных лучах рассвета, каждый видел: Мстивой бьёт и корёжит не татей! Что с ними он заодно.
Люди отхлынули от воза, словно звериный рык Мстивоя забрал их силы, словно разметавшийся по лысой, покрытой шрамами голове пучок сальных волос на макушке был знаменьем страшного торжества!
Лишь Акке нёсся вперёд, выставив щит, и ударился им об описавший дугу топор, словно о стену.
