Неждан стоял у ручья на коленях. Колыхались подводные водоросли, длинные, подвластные течению зелёные стебли то метались из стороны в сторону, то струились согласно движению прозрачной толщи.
Склонившись над гладкой водой, Неждан затмил небо, опустил бурую от засохшей крови руку, и холодная вода, растворяя кровь, повлекла её послушные течению красные нити сквозь змеящуюся зелень стеблей, превращая в розовый дым.
Повылезали обозные мужики, хоронившиеся под возами. Согнав лошадей, теперь обтирали и водили их, успокаивая. Вновь задымили костры.
Мстивой грузно сидел на том же месте, где был повержен. Акке, забрав топор, оставил его, не трогали и другие, лишь, бормоча, плюнул Радим. Но неподвижный Мстивой не замечал ни плевка, ни боли, дёргающей искромсанную ладонь, ни дыма, который внезапно потянул к нему просыпающийся ветер, ни жгучего взгляда обескровленного дружинного.
– Мёртвые сраму не имут, – шептал он искорёженными губами слова давно павшего князя, его князя. – Мёртвые сраму не имут.
Только страшны они были, и не было сил и веры поступить по словам сим – размозжить о камень теперь полностью лысую голову, проткнуть засапожным ножом свою шею.
Кто-то чёрный заслонил перед ним утро и отодвинул мысли.
– Прости мне, Мстай-вой.
Брат Парамон встал перед Мстивоем на колени, с трудом согнув раненую ногу. Мстивой скользнул по нему взглядом, упёрся в деревянный крест на груди, поднял глаза на рассечённое длинным шрамом лицо и опять услышал:
– Прости. Думал, что позабыл тебя, простил… а нет… всю жизнь во гневе… Желал тебе мук… смерти… Прости. Господа ради.
Шрам, лицо, этот взгляд, серый, как воды севера, затуманились, поплыли перед глазами, только крест на груди был чёток.
Мстивой дёрнулся, будто его сотрясла насмешка кого-то сидящего внутри, заклокотал горлом и, распялив рот, так что слюна ниткой свисла на окровавленную бороду, затрясся, бесслёзно зарыдав.
Брат Парамон вдруг снял с груди крест, повесил Мстивою на шею и, оставив с ним рядом узел с кашей, хлеб и мех, отошёл.
По торговому пути на Чернигов брёл одиноко лысый старик. Скользил по сторонящимся его людям остановившимся взглядом и ступал дальше, смотря в землю. Морщинистый, серый, он был похож на когда-то крепкую, но сейчас растрескавшуюся и ненужную дубовую колоду, на которой то ли природой, то ли по прихоти резчика некогда проявились черты страшного лица, теперь почти стёртые.
Обоз в путь не ушёл ни в тот день, ни в следующий.
Возчики обшарили тела мёртвых татей, восклицали, находя в швах нищенские обрубки серебра. Добротную обувь стягивали, искали у мертвецов в паху привязанные к бёдрам тайные калиты. Сдирали не испачканные дерьмом штаны, рубахи и спускали овосковевшие голые тела в ручей. Там, где мертвеца вопреки течению удерживали разлапистые ветки ив, кружились вороны, безразличные и алчные одновременно.
Для своих, числом восемь, среди которых двое умерли от ран к полудню, а также четверых дружинных выкопали одну яму и схоронили с ножами, а дружинных – со щитами и копьями.
Ахмыл – дружинник, опираясь на твёрдое плечо Радима, смотрел с зелёного в жёлтых цветках края тёмной могилы на по-строжевшие в смерти лица и думал что-то тёмное.
Тёмное думал и Неждан. Обессиленный, пустой, ворочал слипшийся, холодный, неподъёмный мрак мыслей, и только где-то мелькал среди них почти забытый запах материнских рук и стройный стан Белянки. Замёрзли ноги.
Брат Парамон в стороне говорил непонятные слова. Неждан побрёл к нему, встал рядом, и вдруг захотелось ему опуститься на колени перед словами, обращёнными словно к кресту на посохе, а на самом деле к небу, к птицам, цветам и людям. Перед ними и опустился, и мгла отошла. Рассеиваясь, отступила. Лишь мать осталась, Белянка да птичий вечный гомон.
Обозы шли, и большие, и малые, шли из Киева на Чернигов и из Чернигова на Киев. Останавливались у ручья поить коней, давать ногам отдых. Люди дивились пораненным, свежей земле могилы и рассказам.
Смотрели на Соловья, который словно постарел за эти дни, осунулся. И, отъезжая, всякий нёс в свою сторону рассказы о том, что услыхал, а чтоб пуще верили – изукрашивал их небылью.
Пришла пора, когда ветра уходят на север остыть, чтобы потом прийти плотным безжалостным строем и рвать листву со слабевающих ветвей. Небо было высоким и голубым, в подлеске рдела ягода. Обоз тронулся, пристав к ещё двум, вкатился на бугор и заскрипел на юг – к Киеву.
Неждану думалось, что он уже старик. Торчали вдоль дороги рыжеющие ломкие стебли репейников, бывшие зелёными, толстыми и сильными побегами ещё весной, почти в то же время, когда Неждан вышел из дому. Слишком много ему пришлось передумать и пережить за такой короткий срок. Куда больше, чем, может быть, даже его отцу за всю жизнь. Он внутренне замолчал и уткнулся взглядом в скрипучий обод подводы.
Над ободом покачивалась нога в стоптанном сапоге, наполовину прикрытая подолом некогда чёрной и прочной, теперь же истрёпанной, потерявшей цвет холстины.
