– Кто думает, что он знает что-нибудь, – произнёс брат Парамон, – тот ничего ещё не знает так, как должно знать; но кто любит Бога, тому дано знание от Него. Господь и с сей ношей даст сил справиться, если на дорогу к Нему вышел.
Неждан не ответил вслух, но подумал: «А куда к Нему идти? На север, юг, на восток, на запад?! Тяжело…»
Парамон, словно подслушав мысли, произнёс:
– Когда вышел в путь к Богу, то нет дороги, ведущей не к Нему. И каждый следующий шаг на ней легче предыдущего.
Неждан оторвал глаза от обода, посмотрел на Парамона, тот слегка кивнул и, поморщившись, повернулся отогнать мух и напоить раненых. На растущих вдоль дороги берёзах серёжки, ставшие коричневыми, казались высохшими. Заклубилось далеко на небе, как шерстяной завиток, полупрозрачное облако. Догнал Годинко, неся полшапки тугих, сочных ягод.
Соловей тяжело думал. Вековечный лес обступал его с двух сторон. Лес-даритель, лес-благодетель, родитель, лес – бог. Казалось, метнись с воза, и окажешься под плотным покровом живых крон, и всё – он укроет, защитит. Не зря ведь кормлен горячей живой кровью столько лет. Не зря страшные духи, его составляющие, впитывали, чтобы стать сильнее и благоволить к людям рода, тот ужас, который вместе с жизнями жрецы исторгали из жертв, приносимых на священных камнях и в дубравах.
Только между лесом, кровом, между Соловьём и тенистым покоем дубрав сейчас встали люди. Чужаки. Славяне, волнами некогда накатившиеся с запада, решившие, что постигли лесные тайны, но не умеющие отличить шёпота божества от простого трепетания осины.
Он презирал, внушал им страх, ненавидел их, продавал сотнями. Хотя поначалу хватал везде, куда мог добраться под пологом леса, как щука из глубин подбирается к плотве, только для жертв.
Глупцы под предводительством урмана с крестом, ведомые дикой силой мальчишки с морозными глазами, пусть и разорили его большое гнездо, до других не добрались. А такие были по дремучим чащам. И в каждой – серебро. Только этим знать о том не надо.
У этих на серебро можно было пробовать обменять просто жизнь, у тех, кто выше них, за серебро можно взять жизнь в почёте.
Телегу тряхнуло на корневище. Толчок отозвался в поколотой ноге тупой болью, в затягивающейся молодой тонкой кожей дыре на месте глаза зачесалось, будто в несуществующий глаз попала соринка.
Раненый дружинный, рядом с Соловьём лежащий на возу, разлепил в тяжёлом полусне сухие растрескавшиеся губы и тяжело вздохнул. Глупый недоросль, на котором неуклюже брякало понавешанное оружие, всем совал ягоды.
Лес вдруг качнулся, зашумел, в нём крикнула птица, и в этом был благосклонный ответ замшелых чащобных богов на мысли, что рождались под давно завшивевшей шапкой, отороченной лисьим мехом.
Стало больше попадаться селищ. Поля далеко отодвинули лес, хлеба стояли тяжёлые, готовые к жатве. По дороге, ставшей шире, скрипело множество возов. Куда-то гнали бессчётно скота, и в обе стороны текли, текли люди.
Брат Парамон, прихрамывая, шагал рядом с конным Нежданом, которого заставил сменить старую рубаху на новую, купленную в одном из селищ, и ехать верхом. Рядом с тщательно расчёсанным Акке верхом на лошади севшего на воз Гуди ехал, выставив напоказ нож, горделивый Годинко.
– Ти-иша… – усовестил свою лошадёнку, когда они въехали на долгий пологий холм, корявый возница. – Днепр, – натянув поводья, ткнул он кривым пальцем вперёд.
Казалось, кто-то пролил на равнину широкой дугой серебро, и теперь оно, источая прохладу, дрожало под слабеющим осенним солнцем, а ночью должно ровно светить яснее месяца.
После въезда в тесные посады, где возницы отгоняли кнутами мальчишек и собак, меч Парамон велел спрятать на возу, под торбами, урманам и Годинке туда же сложить оружие, оставив только ножи на поясах – для еды, и спешиться.
Купец завернул своих к новгородскому подворью, а после, поговорив с Парамоном, пропал в толпе, как камень в траве. Владимирский обоз, едва пробираясь по заполненной народом улице, потащился вверх, к княжьему подворью.
Чем дальше от посадов, от внешних стен скрипели возы, тем меньше воняло кожевнями, рыбой, дёгтем, скотиной. Чёрный дым кузниц отступал перед сизыми дымами кухонь. И отовсюду неслись другие запахи: хлеба, пота, мочи, яблок, навоза – запахи человеческой жизни.
Вдоль гомонящей улицы, крытой деревянными плахами, чёрными и растрескавшимися, торговали с прилавков и из заплечных кузовков. Тучи мух вились над рыбами, свиными головами и разделанными телячьими тушами, пестрели расписные мисы и рыжие горшки. Люди, одетые в грубо крашенные рубахи, выменивали скудные излишки своего тяжкого труда на земле: муку, яйца – на верёвки, соль или валяные шапки. Терема за крепкими тесовыми заборами вставали выше. Брехали псы. Шли оборванные и добротно одетые, мелькали понёвы, наборные пояса, опушённые шапки.
