Дядька Мал, нянчивший на лавке двух толстых щенков, опять по-детски наморщил лоб.
Гридь собиралась спать медленно. Сначала долго вечеряла, потом неторопливо укладывалась, ворочаясь и сопя.
Неждан ждал, когда все уснут, внешне терпеливо, но внутри у него всё клокотало – он злился. Гуди болтал с Годинко, спрашивая, как что зовётся по-славянски, никак не мог угомониться Рёрик, долго сидел у стола Сигурд. Все эти сопящие и разговаривающие люди словно нарочно встали между ним и весенней, раз за разом проходящей во взбудораженных мыслях девой.
А она плыла перед глазами в изменчивых, заставлявших дышать чаще образах… И ни один из них схватить он не мог, а если бы и схватил, то всё равно не знал, что будет делать… Что будет, когда один на один окажется с ней на мягком, душистом, окутывающем сене…
Губы, губы у неё как лесные ягоды… Может быть, она мягче и податливей сена и сладка, как малина…
Белянка туманно всплыла на краю памяти и исчезла, словно оттеснённая. Чресла томительно шевельнулись, властно подчиняя себе помыслы.
Когда гриди уснули, а холопы попрятались по своим клетям, он дал Годинке знак.
Вышли тихо, как бы по нужде. Собаки перебрехивались за частоколом, мерцали из кузни угасающие остатки жара. До нужников не дойдя, по холодным дровам вскарабкались наверх поленницы. Неждан зацепил полено, оно загремело. Досадливо прислушиваясь, он перелез на тесовую крышу амбара. Лёгкий от нетерпения, Годинко влез за ним. С крыши, оглядываясь, перепрыгнули на частокол, и Неждан, перевалившись между кольями, разжал руки. Приложился впотьмах о землю. Годинко, помешкав, кулём свалился следом и замер, потом ткнул Неждана и мотнул головой в чёрную как сажа улицу. Неждан всмотрелся, а Годинко влажно зашептал в ухо:
– Там ровно есть кто…
– Пёс, – коротко ответил Неждан и добавил властно: – Веди.
Годинко кивнул, шагнул в темноту, в которой стены и крыши угадывались только благодаря костру, что горел за углом, у красных ворот княжьего терема. Чуть не за каждыми запертыми по ночному времени воротами взбрехивали, перекликаясь, псы. Дымы, не поднимаясь в беззвёздное небо, стелились в сырые потёмки дворов. В отдалении слышались трещотки мужиков, бродящих до петухов по двое, – пугать городских татей.
Годинко вёл вдоль длинного тесового забора, впереди коптил в каганце над воротами постоялого двора огонёк. Неждан оглянулся: что-то и ему показалось за спиной, но он только дёрнул головой – кто мог угрожать? Соловья князь казнил, он – опоясанный воин, о нём город шепчет, и идёт он к той, на которую иные взглянуть не смеют, а его она сама зазвала.
Годинко свернул за угол и вдруг охнул коротко и сипло, и тут же на Неждана сверху навалилась, смердя хриплым дыханием, тяжесть, и яркая вспышка разорвалась перед глазами, прежде чем подоспела боль от жестокого удара, пришедшегося в скулу. Он взвыл, попробовал вскинуть руки, но тот, что навалился сзади, обхватил крепко. Неждан дёрнулся опять, за маячившим перед ним человеком ещё один свирепо пинал распростёртого Годинку. И лёд, жестокий и синий, сковал все чувства, и канул в бездне разом проснувшейся в нём неистовой пурги тёплый образ податливой боярышни. Только ярость, только она бушевала во всём теле, подавив и боль, и зов плоти!
Не глазами, звериным чутьём он уловил, как в него вновь летит кулак, и, отдавшись крепкой хватке державшего, остервенело выбросил вперёд обе ноги. Попал. Почувствовал, что попал, раньше, чем затянутые в новые сапоги ноги врезались с хрустом в пятно лица.
Звуки, запахи накатили сильнее, но отчётливее прочих Неждан чуял ставший ему давно знакомым запах крови и, не медля, саданул головой назад, вырвался из хватки, развернулся, ударил рукой, попал в пустоту, охнул оттого, что в грудь ему вбился твёрдый, как дубина, кулак. Но всё равно прыгнул в темноту, достал-таки рукой. За спиной застонал Годинко, и Неждан развернулся туда, налетел на встающего человека, опять сбил ногой на землю, споткнулся и, падая, вцепился в того, что топтал лежачего Годинку. До горла не достал – пальцы сомкнулись на чём-то твёрдом, гранёном.
По улице загремели трещотки, псы уже не перебрехивались, а исходили лаем на привязях, за ближайшими воротами загомонили, там загорелся факел.
Тот, в кого Неждан вцепился, дёрнулся, отскочил. Двое других вслед за ним, спотыкаясь, прянули во тьму. Ворота распахнулись, из них выскочили псы и вывалилось несколько человек с кольями и факелами над головами. С неба посеялся дождь, мелкий, холодный и липкий, как пот на лбу у больного. Годинко стоял на четвереньках и бессмысленно водил головой, роняя с лица кровь. Неждан озирался, скалился, дико крюча пальцы навстречу каждому. Прибежали ещё мужики, за их спиной кто-то кричал ломким, прыгающим по стенам, как отблески красных огней, голосом:
– Держи! Держи их! Тати!
А потом Неждан отбивался от собак, от тычущих в него жаром и дымом факелов и кольями. Вдруг что-то обрушилось сверху, и накрыла тьма.
