– Складывается даже впечатление, что тебя начало устраивать текущее положение вещей. И что тебе уже не хочется перемен.
– Мне, пожалуй, больше всех хочется перемен.
– Та брось, – наигранно усмехнулся Мухоморный. – Признайся. Тебе ведь нравится быть угнетенным. Нравится же? – зловеще понизил голос.
– На что ты намека?..
– Потому что когда ты угнетен физически, твой дух воспаряет. И есть стимул творить. Мятежная душа затюканного творца, которому всегда нужно бороться с невзгодами. Думаешь, никто не знает о твоих рисунках? Думаешь, не знаем, для чего тебе лезвия? Признайся, ты просто не хочешь быть свободным. Рабство комфортно и удобно. Наличие режима дает возможность ругать его и винить во всех грехах. Когда за тебя решили, когда тебя водят, как барана, из пункта в пункт, и ничего не надо делать – просто живи себе и расстраивайся, как все плохо.
– Бред, – вздохнул истопник.
– Бред? Неужели?
– Можно подумать, кто-то из вас знает, что такое свобода.
– Представь себе, я знаю, – разгорячился Мухоморный. – Свобода это когда ты можешь творить столько, сколько хочешь, а не в строго отведенное время. Когда не добываешь несчастное лезвие, а выбираешь из сотни инструментов.
– Мы ведь ничего глобально не поменяем. Существуют внешние обстоятельства – солнце, туча, Печь.
– Вот я о чем и толкую! – Мухоморный торжествующе обвел взглядом сидящих угрюмых работяг. – Истинная рабская душа. Находить препятствия, которые невозможно разрешить. Да, ты прав. Планете конец. И, наверно, очень скоро. Но и тебе конец – и гораздо быстрее. Неужели тебе не хочется завершить рисунок? Ведь это дело твоей жизни! Не махание лопатой, не давиться «акацией», не прощупывать на коже опухоли – а творить! Ведь каждый из нас хочет сделать что-то действительно стоящее и важное, а не просто небо коптить. Не ты один такой уникальный.
– Всем прекрасно известно, что нам не победить. Мы даже не верим в победу.
– Смотря что считать победой, – холодно заметил Мухоморный. – Открою тебе большой секрет. Я не против работы. Не против махать лопатой. Я понимаю, что это нужно делать, чтобы спасти остатки человечества. Но я хочу работать достойно. В защитном костюме, с нормальной едой. И по два часа. Это ведь вполне достаточно. Да и «акации» аналог можно найти, я уверен.
– Ага, можно. Чтобы стояк вернулся, – вдруг вспомнив, мстительно заявил истопник.
– Да! – рявкнул Мухоморный. Соседние компании обернулись, затихли. – Чтобы вернулся стояк! А что в этом плохого? Я тоже хочу дожить свою жизнь в удовольствие! Посмотри, какое у меня тело. Я избегаю пить «акацию» с ее невыносимой побочкой – и меня приходится постоянно кромсать. Я обрастаю опухолями, повсюду! Меня все режут и режут, скоро обрубок останется. Но я готов! Потому что хочу хоть день, хоть час, хоть минуту почувствовать себя человеком. А не отупевшим придатком лопаты.
Мухоморный замолчал, смачно сплюнул на пол. Он выдохся.
В это время истопник, болезненно кривясь от нарастающего кашлевого спазма, поднялся и отправился к Стиксу.
11
Ступени эскалатора тянулись неспешной вереницей, теряясь в густой тени. Однообразие тоннеля, похожего на каменистый кишечник горы, убаюкивало.
Наконец Стикс начал уплощаться – и истопнику пришлось встать. Успокоенный, сонный, размякший, он поежился от непривычной прохлады. На дне горы неприступно гнездилась мощная стальная дверь, а рядом укромно примостился экран.
Он провел циферблатом. Помедлив, дверь разошлась в стороны. Внутри его ждал пустой коридор – белый и яркий, слепящий глаза.
Привычно ведомый открывающимися панелями, истопник направлялся по зигзагам безмолвных проходов. Добрался до гулкого холла. Невозмутимый цербер появился откуда-то сбоку, приноровился сопровождать.
– Снова ты, пес, – беззлобно заметил истопник.
В посеревших, безликих стенах холла имелось множество панелей. К одной из них и вела тропа – подсвеченные напольные плиты показывали направление.
Истопник и цербер оказались в большом кабинете, посреди которого отблескивала пластиком капсула Асклепия, многофункционального устройства по диагностике и лечению ряда заболеваний и патологий.
Истопник уселся на стул, огляделся. Помимо Асклепия, смотреть было особо не на что. Комната в мягком белесом свечении выглядела стерильно, запустело. Но важнее всего – в ней даже не чувствовалось намека на пыль. Можно было позволить себе вдохнуть. Воздух отдавал свежестью, легкостью, простором. И по периметру отсутствовали кадки с растениями.
Створки разъехались, и в кабинет шумно влетел доктор. Полы расстегнутого халата развевались, будто шторы на сквозняке. Ощущалось, что он надел его секунду назад.
– Так-с! – возбужденно крикнул доктор. – Пациент прибыл! Здрасьте-здрасьте! Быстренько приступаем к делу.
Истопник устало кивнул. Доктор Тартара кардинально отличался от Фекалия. Это был подтянутый, худощавый, несколько дерганый паренек. На впалощеком, скуластом лице непривычно смотрелась бледнота. Нескромно пузырились темные мешки под глазами.
