— Представляю себе, какое удовольствие они ему доставили, — засмеялся Влайку, вызвав всеобщее оживление. — Кто майор Ботез?
— Я! — поднялся тот. — Полностью подтверждаю слова доктора Анкуце.
— Вы попали в плен под Сталинградом, не так ли?
— За несколько недель до полной капитуляции с одной из окруженных группировок. Но перед тем, недели за три, я был в ставке. Меня Антонеску лично послал к окруженным, чтобы разобраться в положении войск на месте.
— Но он не предусмотрел, что вы попадете в Березовку!
— Он еще много чего не предусмотрел.
— Среди прочего — и того, что вы окажетесь антифашистом!
— Вот именно! Я еще в Румынии входил во враждебно настроенную по отношению к маршалу группу. Она состояла исключительно из старших офицеров, которые не были согласны с проводимой Антонеску политикой. Так что для меня плен…
— Все, что вы рассказываете, чрезвычайно заинтересовало меня. Я просил бы вас после собрания остаться. Мне бы очень хотелось с вами поговорить.
— К вашим услугам!
— Извините, доктор, — обратился Влайку к Анкуце, — но вы сами вынудили меня вмешаться. На чем мы остановились?
Реплика Влайку не помешала Анкуце: ему самому необходимо было собраться с мыслями. Он заговорил только после того, как тщательно и спокойно протер очки, потер обратной стороной ладони усталые веки.
— Я уже говорил о письмах и листовках. Это была единственная наша форма активного проявления недовольства гитлеровской войной. Они нас в какой-то степени удовлетворяли, так как ими пользовались для бегства из армии. Но мы никогда не питали иллюзий, что наши призывы убедят Антонеску отвести румынские войска с фронта. Поэтому мы и прекратили обращаться с такого рода призывами. Но если сегодня вы или кто другой попытались бы нас убедить, что они все-таки необходимы…
— Я даже не стану пытаться, господин доктор. Я согласен с вами.
— Но в то же время вы говорите, что от нас в какой-то мере зависит спасение Румынии.
— Правильно.
— Ну хорошо. — Анкуце искал глаза Молдовяну, но комиссар так низко нагнулся к Девяткину, что доктор не мог поймать его взгляда. Тогда он посмотрел прямо в сверлящие глаза Марина Влайку. — В таком случае я позволю себе быть предельно искренним. Мне не хотелось бы, чтобы я был превратно понят, но у меня такое ощущение, да и не только у меня, что наше антифашистское движение зашло в тупик. С одной стороны, у него высокая цель, которую мы пытались понять и которой старались верно служить; с другой — наше горячее стремление и усилия, которые мы прилагаем для ее достижения, обречены быть сугубо теоретическими. На этом заканчивается вся наша деятельность. Война перевернула в нас все до основания, потом появились вы и подвергли нас новым тяжелым испытаниям, ко всему этому прибавились наши собственные внутренние переживания. В результате мы сильно изменились, стали далеко не теми, какими пошли на войну. А вы сидите сложа руки и ничего не предпринимаете, чтобы как-то это все мы реализовали в жизни. Мы варимся в собственных тревогах, а вы и не думаете, что это так же опасно, как молчание и безразличие, которыми нас окружают наши «друзья» по лагерю. Вот почему я считаю, что мы достигли мертвой точки.
— Мертвой точки, — мягко повторил Влайку. — А вы не преувеличиваете?
— Никоим образом!
— А уж не наоборот ли: высшей живой точки? То, что мы, марксисты, называем количественным накоплением, которое превращается в качественно новое явление?
— Не знаю, меняет ли каким-нибудь образом это определение сложившееся положение?
— По моему скромному мнению, это меняет его радикально.
— В чью пользу?
— В вашу.
— В нашу? — разочарованно отозвался Анкуце. — И какой же, по-вашему, господин Влайку, выход из этого безвыходного положения?
— Было бы интересно узнать, нашли ли вы какое-нибудь решение?
— У нас есть одно. Точнее, оно было подсказано не далее как вчера господином Молдовяну и явилось своеобразным подтверждением наших сомнений. Хотя…
— Хотя?..
— Сегодня ночью кое-кто из нас, обсуждая вот эту самую проблему, пришел к выводу, что недостаточно желать этого только нам, узкому кругу людей. Недостаточно, если даже к нему примкнет все антифашистское движение в Березовке.
— Но вы так и не сказали, к какому решению пришли.
— Господин Влайку, теперь у нас их два.
— Тем лучше. Послушаем!
— Вчера мы думали, что единственный выход — это идти на фронт, чтобы доказать нашу готовность драться за дело антифашизма.
— А что решили сегодня?
— После разговора с господином Молдовяну мы поняли, что первое решение успокоит только наши собственные тревоги, то есть тревоги тех, кто находится здесь. Но мы ведь не единственные пленные антифашисты. Почему бы нам не встретиться с антифашистами из других лагерей и не решить, что надо делать? Представляете, что было бы, если бы к нашему плану присоединились и другие активисты?
Влайку удивился не столько страстной ярости, с которой Анкуце вырвал из глубины своей души эту тайну, сколько волнению и смущению, которое охватило остальных.
