— Знаете, мистер Малви, я тоже не пью. Мне всегда казалось, что тратить время на подобные вещи — значит попусту его терять. Вы согласны?
— Да, миледи.
— Быть может, выпьете со мной хересу? Я предпочитаю херес.
— Спасибо, миледи. Выпью. Спасибо.
— Что-то я не вижу здесь никакого хересу, — заметил лорд Кингскорт.
— Вот же он, Дэвид. У тебя под рукой.
— Ах да. Точно. Простите бедного слепца. Что-то я сегодня дурак дураком.
Лорд Кингскорт налил хересу, поднес Малви бокал.
— Когда я вырасту, непременно стану убивать лягушатников. И немцев тоже. Заряжу им ядром прямо в мерзкую толстую харю.
— Джонатан, пожалуйста, — вмешалась мать.
— Все равно заряжу.
— А ты знаешь, старина, что муж королевы Виктории — немец? — спросил отец.
— Чушь собачья.
— Ничего подобного. Немец, что твоя колбаса.
— Джонатан, хочешь прочесть молитву?
— Пусть лучше мистер Малви. У него красивый голос.
— Чудесная мысль, — согласился лорд Кингскорт. — Вы не против, Малви? Мы вас не торопим.
Он прочитал молитву тихим голосом, лишенным всякого чувства.
— Боже, благослови нас и эти дары, еже по щедротам Твоим изливаешь на нас в изобилии через Господа нашего Иисуса Христа.
— Аминь.
Леди Кингскорт и Мэри Дуэйн подали салат. Именинник пил лимонад.
— Мистер Малви, вы уэслианин?
— Нет, мастер.
— Методист?
— Нет, мастер.
— Неужели чертов еврей?
— Мистер Малви католик, Джонатан, — вмешался лорд Кингскорт. — По крайней мере, я так полагаю. Я прав, Малви?
— Да, ваша светлость.
— Ах да, — сказал Джонатан Мерридит. — Конечно. Кто же еще.
— Да, миледи.
— Мистер Диксон еврей, — тихо вставил лорд Кингскорт. — Иудаизм — тоже достойная религия.
Джонатан Мерридит явно изумился.
— Это правда, Грантлерс?
— Моя мать еврейка, так что да.
— Я думал, евреи все бородатые, — произнес с набитым ртом Джонатан. — В газетах они всегда бородатые.
— Не стоит верить всему, что видишь в газетах.
Взрослые учтиво засмеялись.
— Тут я с вами согласен, — произнес лорд Кингскорт.
— Так во что верят евреи, Грантлерс?
— Во многом в то же, во что верим мы сами, — ответил за него лорд Кингскорт. — Что мы должны относиться друг к другу по справедливости. Не обижать тех, кому и так несладко. Многие евреи на удивление добрые и человечные.
— А учителя в Винчестере говорят другое.
— Очень жаль, и тем хуже для этих глупых старых козлов.
Мальчик молча уставился в свою тарелку. Некоторое время тревожную тишину прерывал лишь стук вилок о тарелки. Казалось, сотрапезники ждут, пока кто-нибудь начнет разговор, но прошло несколько минут, а никто так и не заговорил.
Хрустальные люстры и блестящие тиковые колонны придавали салону вид парижского ресторана. Иллюзию нарушал лишь лязг цепи за иллюминатором.
— Кстати, Диксон, — сказал лорд Кингскорт, орудуя вилкой, — хотел сказать, что прочел ту вашу заметку. В «Нью-Йорк трибьюн». Ту, в которой вы любезно упомянули меня. Ваш ответ на мое дурацкое старое письмо. Мне показал его один из матросов того корабля, с которым мы встретились на днях.
— Пожалуй, я погорячился, когда писал.
— Вообще-то вы дали мне пищу для размышлений. Если можно так выразиться. Вы совершенно правы. Мы владеем столь многим. Это даже несправедливо. Вы высказали то, о чем я и сам думал.
Диксон смотрел на него, ожидая привычной насмешки. Но Мерридит не смеялся. Вид у него был изнуренный и бледный.
— М-м. — Граф покачал головой, скатал шарик из хлеба. Лорд Кингскорт обвел взглядом комнату, лицо его приняло странно-загадочное выражение, точно он вдруг запамятовал, как здесь очутился. — Если желаете знать мое мнение, лучшего народа во всем свете не сыщешь. Я об ирландцах. Прежде, до того как все полетело в тартарары, я всегда чувствовал себя в Ирландии как дома. — Он печально улыбнулся. — Жизнь ужасно несправедлива, правда?
— Мы сами сделали ее такой.
— Именно. Именно. Точно. — Он принялся жевать. — Знаете, я раньше думал: когда мне достанется старый добрый Кингскорт, я непременно наведу там порядок. По сравнению с тем, что было раньше. Хотя бы попытаюсь. — Он налил себе воды, но пить не стал. — Теперича этому не бывать. А жаль.
— Пап, — вставил Джонатан Мерридит, — «теперича» говорят неграмотные.
— Давайте о чем-нибудь менее грустном, — многозначительно произнесла леди Кингскорт.
— Извини. Опять я навожу тоску. — Он повернулся к сыну. — Шесть горячих папе за то, что он такой зануда. Каково будет мое наказание?
Мальчик поднял стакан.
— Еще лимонада королю!
Отец весело рассмеялся и направился к сервировочному столу. Взял кувшин, принялся наливать ли монад. Но то, что случилось в следующий миг, так огорошило Дэвида Мерридита, что он не сразу сообразил: виновата боль.
— Дэвид? — окликнула его жена. — Что с тобой?
Диксон вскочил, бросился к пошатнувшемуся Мерридиту. С сервировочного стола упало блюдо, его содержимое вывалилось на ковер. Лицо Мерридита усеивали капли пота. Дрожь пробежала по его телу, он ахнул.
— Что с вами, Мерридит? Вы бледны.
— Все хорошо. Ничего страшного. Проклятая изжога.
