Свет костра распространялся недалеко, основным светильником для «часовых» оставались звезды. Им следовало больше полагаться на слух, и это дало результат. До хетта, сидящего у костра, вдруг донеслось тихое поскуливание откуда-то со стороны казармы. Весь облившись холодным потом, он подхватил копье и побежал за ближний угол. Так и есть, там лежали все три пса, и один уже начинал просыпаться — то ли порция яда оказалась малой, то ли его действие на собаку оказалось не таким длительным, как на человека. Пришлось немедленно прикончить всех троих ни в чем не повинных животных. Затем хетт торопливо пошел к костру, уже начавшему потухать. А как раз в это время произошло новое событие. Дверь казармы вдруг открылась наружу; сириец с топором едва успел прижаться к стене, как вышедший египтянин прикрыл дверь и направился в противоположную сторону, к поселку. Опомнившийся азиат опрометью бросился вдогонку, египтянин обернулся на шум шагов и получил удар топором по голове. Но из-за спешки азиат обрушил оружие не лезвием, а обухом. Оглушенный воин свалился, и тут раздался крик ночной птицы; сириец побежал к двери, забыв оттащить неподвижное тело к стене.
На этот раз до часового что-то дошло. Хотя, окинув взглядом подножье горы, он направился дальше, но как-то неуверенно. Вальтиа был готов поклясться, что египтянин почесывает в затылке. В подсознании часового что-нибудь отложилось: то ли вид лодок, пляшущих на воде, то ли неподвижное тело оглушенного воина. Горец никак не решался подать сигнал отбоя тревоги, хотя товарищи изнывали от нетерпения. «Часовые» тоже не отрывали глаз от зубчатой стены. И вдруг аму, стоящий с луком наготове, увидел на фоне звездного неба силуэт человека с копьем. Часовой вскарабкался на стену между двумя зубцами и, стоя на коленях, всматривался в местность. Азиат твердой рукой натянул тетиву, никогда, кажется, он не чувствовал себя так спокойно. Было понятно: если промах, то через секунду поднимется тревога, а еще многое не готово. В ночной тишине далеко разнесся звон тетивы. Ничего не изменилось. Аму похолодевшей рукой принялся нащупывать другую стрелу, не отрывая взгляда от силуэта врага; тот оставался на месте, только зачем-то слегка раскачивался вправо и влево. И вдруг из рва донесся металлический звон упавшего копья, а через секунду тело египтянина перевалилось через стену и с глухим стуком упало в ров.
Аму тут же побежал к костру, рядом с ним непостижимым образом оказался вездесущий Вальтиа. Узнав о происшествии, Нафо предложил немедленно отплывать, Паладиг же, напротив, велел всем продолжать, в роли «часового» остаться только хетту у костра, а Вальтиа — вернуться на пост. Горец, однако, сначала обследовал ров, чтобы убедиться в гибели упавшего часового. Обломок стрелы торчал у египтянина прямо под основанием горла, поэтому раненый не мог закричать. Вальтиа вытащил изо рва его копье, только потом занял свое место на лестнице. Уже все лодки находились на воде, связанные для буксировки попарно, нос к корме, бешеным темпом шла загрузка. Паладиг подозвал халдея и вместе с ним подбежал к домику для рабов. Дверь была заперта на задвижку, плотно обмотанную проволокой.
— Кумик, ты здесь? — прошептал Нафо.
— Здесь! — не ответил, а буквально выпалил финикиец, столько ему довелось пережить возле двери, сквозь которую доносились только глухой шум какой-то возни и тихие возгласы. Он уже опасался, что азиаты уплывут без него, а египтяне утром казнят всех за отравление собак и помощь беглецам. Беспокойство было таким сильным, что двое товарищей-азиатов проснулись и были посвящены в суть происходящего. Они были близки к тому, чтобы начать подавать голос сквозь дверь. Нафо обратился к Кумику как раз во время.
— Сейчас я открою, буди друзей, — скомандовал халдей, взявшись за проволоку, и вдруг раздался звук, прогремевший в ушах азиатов подобно раскату грома — крик ночной птицы.
Азиаты мгновенно попрятались и затаились, гадая о причинах тревоги. Лишь один из бывших «часовых» поднял копье и появился в пределах освещения от костра. Сигнал подал горец, услышавший шаги за крепостной стеной. Через минуту в просвет стены выглянул тучный человек, протирая заспанные глаза. Внизу царило спокойствие, присевший на корточках человек поддерживал костер, был виден медленно бредущий часовой с копьем, со стороны поселка просматривался страж, сидящий на крыльце дома начальника гарнизона.
— Эй, Себек! — окликнул толстяк кого-то из двоих стражей. Но кого именно, как бы не ошибиться? Времени на размышление не было, но решение напрашивалось само собой: хетт умел чисто говорить на языке Та-Кемта, а «часовой», сириец, — плохо. Поэтому хетт поднялся, угодливо склонился («часовой» повторил это движение) со словами:
— Да, господин!
— Как дела?
— Все спокойно, господин.
— А где верхний часовой?
— Не знаю, господин, прежде был на месте.
