В вагон заскочил Несмит. Он сразу бросился к Полине. Убедившись, что она цела и невредима, громко, чтобы слышали все, сообщил, что индейцы отступили, что прибыли кавалеристы, та самая подмога, за которой ускакал лейтенант Граттен. Подмога, конечно, несколько запоздала, но эскадрон тут же пустился в погоню за индейцами, лишая их возможности снова напасть на поезд. Но главным было известие, что путь восстановлен и сейчас дадут отправление.
Пассажиры обнимались и поздравляли друг друга со счастливым исходом.
Впрочем, не все смогли встретить этот день в добром здравии. В составе оказалось четверо убитых и около десятка раненых. Поэтому радостные возгласы смешались с плачем тех, кто потерял друга или родственника. Звучали гневные проклятья в адрес краснокожих.
Полина вместе с другими женщинами делала раненым перевязку, выметала битые стёкла из вагона. Она занималась этим усердно и безропотно, как истая сестра милосердия.
Объявили отправление. Все, объединённые только что пережитым, расселись по местам.
Полина тихо, чтобы не слышали другие, прошептала:
– Кажется, теперь мы квиты, князь…
– О чём вы, мадемуазель? – Панчулидзев бережно взял её за локоть.
– Вы сегодня спасли мне жизнь, как однажды вам я… Mersi boky[114], князь, теперь вы мне ничего не должны… – она осторожно высвободила руку и, кутаясь в пелерину, стала смотреть в окно.
Панчулидзев не стал продолжать разговор. Все слова показались ему сейчас лишними и заурядными. Они не выражали даже малой толики того, что он чувствовал. Он думал о своих непростых отношениях с Полиной, о том, что, несмотря на гордость, согласился бы оставаться её вечным должником, что готов ещё тысячу раз заслонить её от любой беды, лишь бы вернуть её любовь. Вернуть, чтобы вместе с любовью снова обрести надежду на победу добра над злом, веру в нерушимую правоту заповеди «ищите и обрящете».
Вашингтон в пору цветенья радует глаз. Словно в обжитом уголке старушки Европы, благоухают ухоженные сады и прекрасные оранжереи. Зеленеют роскошные парки и геометрически точно рассчитанные скверы. Сверкают на солнце струи многочисленных фонтанов и большие витрины магазинов. А ведь городу нет ещё ста лет, и столицей Северо-Американских Соединённых Штатов он стал только в 1800 году.
Панчулидзев вдоволь наглотался едкого паровозного дыма по дороге от Юты до Миссисипи и успел насмотреться на убогие домики фермеров, на грязные фабричные кварталы Чикаго и Цинциннатти. Теперь он полной грудью вдыхал весенние ароматы и любовался окружающими его красотами, размышляя, что после дикой прерии, где, слава Богу, остался живым, к цивилизации относишься с большим почтением.
С опрятного вашингтонского вокзала ехали в лакированном, блестящем фиакре. К Несмиту вернулась его обычная самоуверенность. Он ослепительно улыбался, расхваливал Полине американскую столицу и вдруг спросил Панчулидзева:
– Вы слышали что-нибудь об иллюминатах, князь?
– Не приходилось. Но могу предположить, что это какая-то секта.
– О, нет! Это не секта, а особый орден, основанный немецким профессором Адамом Вейсхауптом в 1776 году в Ингольштадте. Первоначально Вейпсхаут рассчитывал создать орден на основе старых масонских традиций, однако позднее счёл «тайны» традиционных масонов слишком доступными для непосвящённых и лишёнными серьёзного содержания. И создал новое масонство.
– И какие цели преследовал Вейсхаупт? – смешался Панчулидзев. В записках Мамонтова масонские ордена были окружены ореолом таинственности. И Панчулидзев не был готов к тому, что Несмит открыто заговорит о масонах.
– Ну, официально целью иллюминатов было объявлено совершенствование и облагораживание человечества путём строительства нового Иерусалима. А фактически Вейсхаупт использовал свою организацию для распространения и популяризации либеральных идей. Он утверждал, что естественный человек по природе своей не является плохим – дурным его делает окружение и, в частности, религия, государство, внешние влияния.
Панчулидзев не сразу нашёлся, что сказать:
– А я с вашим профессором не согласен. Полагаю, что характер человека невозможно исправить никаким воспитанием, как бы ни убеждали нас в противном наследники Песталоцци или этот ваш Вейсхаупт… Конечно, можно научить человека носить приличную маску, но сущность человеческая остается прежней – греховной и страстной.
– Я и не настаиваю, а только излагаю вам позицию профессора. Его идеи в Америке и сегодня весьма авторитетны. Неужели это вам не известно, князь?
Полина тут поддакнула:
– Продолжайте, продолжайте, Джон. А вы, князь, как всегда умничаете! Прошу вас, перестаньте и, пожалуйста, не перебивайте!
– Таким образом, по мнению профессора, – продолжал Несмит, – если человек будет освобождён от давления общественных институтов и начнёт руководствоваться исключительно холодным рассудком, то проблемы морали отпадут сами собой.
– Простите, но как же совесть? В конце концов, как же страх Божий? – не сдавался Панчулидзев.
