Панчулидзев ничего не сказал Полине о своём визите на квартиру Мамонтова. Он не сказал, а Полина о своём кузене даже не вспомнила.
Она вообще в последнее время была занята больше собой и своим здоровьем. То жаловалась на мигрень, то её лихорадило. То она отказывалась есть, то у неё просыпался такой аппетит, словно её год не кормили.
Куда-то исчезли присущая ей резкость, порывистость движений, походка стала более плавной и женственной. Она внезапно полюбила долгие, медленные прогулки по парку и многочасовые сидения на скамеечке с зонтиком в руке.
Панчулидзева она снова перестала замечать. Говорила с ним односложно, нередко просто пропускала мимо ушей его слова. Он, хотя уже и привык к её взбалмошности, всё же не мог не подивиться новым переменам. Утешало Панчулидзева только одно: Несмит рядом с нею бывал ещё реже, чем он сам. Он был занят своим бизнесом, таинственным и непостижимым для посторонних.
Не осталось для Панчулидзева незамеченным, что Полина была так же холодна с Несмитом, как с Панчулидзевым. И это не могло не радовать его.
Заговаривать с Полиной о Мамонтове Панчулидзев не стал, хотя очень нуждался в добром совете, как ему поступить. Перебирал в уме разные варианты дальнейших действий. С одной стороны, боялся совершить опрометчивый шаг. С другой – понимал, что нельзя и дальше сидеть сложа руки. Первой на ум пришла простая и, казалось бы, наиболее разумная идея: разузнать о Мамонтове по месту службы, то есть в российском представительстве. Но Панчулидзев понимал, что это надо сделать так, чтобы не наломать дров и не навредить ни другу, ни себе.
Идти к чрезвычайному посланнику – барону Стеклю, учитывая то, что поведал о нём в своих записках Мамонтов, было бы большой оплошностью. Значит, надо получить известие о Николае от другого лица, служащего в представительстве.
Выбор был невелик. Панчулидзев вспомнил, как в Сан-Франциско Остен-Сакен рассказывал ему о секретаре посольства Владимире Александровиче Бодиско.
Его отец, бывший поверенный России в Штатах, тайный советник Александр Андреевич, слыл личностью легендарной и большим патриотом России. Хотя и ходили слухи, что в молодости он был по-мужски неравнодушен к своему начальнику инженер-генералу фон Сухтелену и женился только для отвода глаз, уже будучи в очень преклонных годах, на шестнадцатилетней американке Гарриет Билл Уильямс. Однако, по словам того же Остен-Сакена, с момента назначения его чрезвычайным посланником и полномочным министром в Вашингтоне в 1837 году и до конца своих дней он верно проводил российскую государственную политику на американском континенте. Много сделал для сохранения дружественных связей с Соединёнными Штатами как традиционным союзником Российской империи и единственным политическим другом, на которого можно положиться в борьбе с Великобританией и Францией. В развитие этого направления посланник неоднократно предлагал ещё Государю Николаю Павловичу поделить с Северо-Американскими Соединёнными Штатами территорию в ту пору ничейной Калифорнии.
Владимир Андреевич был старшим из пяти детей Бодиско, родившихся от неожиданно счастливого брака с Гарриет Уильямс. Отец оставил ему в наследство не только важный дипломатический пост, солидный банковский счёт, но и разветвлённые связи в вашингтонской политической и финансовой верхушке.
Взвесив всё, что он знал о секретаре посольства, Панчулидзев решил обратиться именно к нему. Владимир Александрович Бодиско, несомненно, должен был знать, где сейчас находится Мамонтов. А патриотические традиции, завещанные ему покойным отцом, внушали некоторую уверенность, что секретарь отнесётся к нему, по меньшей мере, доброжелательно.
Улучив момент, когда Полина поехала в открывшийся недавно магазин товаров для дам, Панчулидзев отправился в российское представительство.
Посольский особняк, построенный в неогреческом стиле, с колоннами и портиком, находился неподалёку от Лафайет-сквер на Шестнадцатой улице. Панчулидзева провели в кабинет к Бодиско.
Бодиско оказался совсем молодым человеком, лет на пять моложе самого Панчулидзева. Черноволосый, высоколобый, довольно полный и осанистый, он, по последней американской моде, носил пышные чёрные усы и смоляные бакенбарды, едва не сходившиеся на округлом подбородке с заметной ямочкой. «Для солидности», – оценил растительность на лице секретаря Панчулидзев.
Шёл послеобеденный час. Бодиско сидел в глубоком кресле и курил толстую дорогую сигару. На низком столике перед ним лежал ворох бумаг, которые он лениво переворачивал, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу в виде кашалота. Ноги секретаря в модных лакированных штиблетах, опять же на американский манер, были закинуты на стоящий рядом пуфик.
Завидев посетителя, он тяжело поднялся навстречу. Панчулидзев смог рассмотреть всю его грузную не по летам фигуру. На секретаре был тёмно-зелёный дипломатический мундир с суконным воротничком и обшлагами вишнёвого цвета, с двумя рядами белых пуговиц. Из-под расстегнутого мундира выглядывал довольно легкомысленный белый жилет с золотой цепью от часов посредине.
