Дом, где снимал квартиру Мамонтов, оказался в десяти минутах ходьбы от отеля, чуть в стороне от величественного Смитсоновского замка и Национальной библиотеки.
Отыскав двухэтажный особнячок, Панчулидзев с замиранием сердца дёрнул за шнур серебряного колокольчика. Открыла дверь чернокожая горничная в накрахмаленном переднике и чепце.
Панчулидзев спросил её о мистере Мамонтове. Горничная ответила, что не знает такого и спросит у хозяйки. Она пригласила Панчулидзева войти, приняла у него шляпу и трость.
В уютной небольшой гостиной вскоре появилась обаятельная, улыбчивая старушка в старомодном платье с шуршащим кринолином, в таком же, как у горничной, накрахмаленном чепце, из-под которого виднелись седые кудряшки.
Панчулидзев представился. Старушка назвала себя миссис Картер.
– Да, мистер Мамонтоф жил у нас, – смешно выговаривая фамилию друга, сказала она. – Он был очень хороший постоялец: скромный и чистоплотный. И главное, не водил женщин. За полгода – ни одной! – тут она по-пуритански сложила руки на груди. Однако спустя мгновение рассмеялась. – Ах, о чём это я? Такой красавец, этот ваш Мамонтоф. У него такой грустный и глубокий взгляд. Чувствуется, что он из хорошей семьи. Очень, очень обидно, что он так и не успел познакомиться с моей внучкой. Мисс Эн, она тоже такая милочка, такая душка, и всё ещё не нашла себе жениха…
– А где же теперь Николай? Где Мамонтов? – Панчулидзеву не терпелось скорее узнать о друге.
Миссис Картер развела руками:
– Я сама очень удивилась, когда узнала, что он уезжает. Ничего не предвещало этого отъезда. Он так быстро собрался и так поспешно уехал, словно за ним гнались. Правда, не стану гневить Господа, мистер Мамонтоф отдал мне все причитающиеся за квартиру деньги, и даже заплатил немного вперёд… Ничего худого о нём сказать не могу. Очень воспитанный молодой человек… – видно, что старушке и впрямь было жаль потерять такого жильца.
– Но куда он уехал и надолго ли, миссис Картер?
– Об этом я ничего не знаю, мистер…
Панчулидзев вышел на улицу в полной растерянности: все его мечты встретиться сегодня с Николаем лопнули, как мыльный пузырь. Он побрёл в сторону парка, терзаемый мыслями, куда так стремительно уехал его друг.
В парке было чисто. Платаны и дубы давали прекрасную тень. Дорожки посыпаны мелким гравием, хрустящим под башмаками. Панчулидзев, погружённый в свои думы, не заметил, как прошёл через весь парк и оказался на берегу городского канала. Вода в нём была грязной и с тяжёлым, неприятным запахом. Сразу за каналом начинались кварталы бедняков. Низкие, грязные лачуги, кучи отбросов. Между ними сновали люди в лохмотьях. Над некоторыми домами и в яркий день горели красные фонари…
Всё это разительно отличалось от парадного Вашингтона, с его музеями, театром, университетом, блестящими витринами дорогих магазинов… Словом, эта часть американской столицы была не похожа на город, который так истово восхвалял Несмит.
Панчулидзев, конечно, и прежде видел, в каких условиях живут бедняки. И в Санкт-Петербурге, и в Москве ему доводилось бывать в трущобах. Но нигде разница между ними и районами для состоятельных горожан не была столь резкой и очевидной, как здесь.
Панчулидзеву пришли на ум недавние выспренние слова Несмита: «Вашингтон строился исходя из понимания, что в будущем на этом континенте появится великая нация – американцы, перед которыми откроются такие возможности, каких до этого не было ни у одного народа… У великой Америки должна быть великая столица!»
«Да, великая столица. Но для кого? Только для тех, кто богат. Да для эмигрантов всех мастей, для кого слово «Отечество» – пустой звук. А является ли Вашингтон такой столицей для этих влачащих нищую жизнь несчастных, для миллионов чернокожих, продолжающих поливать потом землю своих недавних рабовладельцев, для индейцев, которых истребляют только потому, что их исконные земли кому-то пришлись по вкусу?..» – от этих мыслей муторно сделалось у Панчулидзева на душе. Нечто похожее испытал он тогда, когда над бывшей Русской Америкой взвился звёздно-полосатый флаг Штатов.
«Вот тебе и теория иллюминатов о всеобщей гуманности, – глядя на трущобы и снова мысленно сравнивая их с блестящими центральными кварталами, подумал он. – Уж не за такой ли новый вековой порядок для будущего человечества ратуют члены тайной общины, вызывающей у Несмита такое восхищение? Только где же их хвалёная гуманность? Где справедливость? Что за государство всеобщего благоденствия они собираются построить? Может быть, всё же правы те, кто считает главной задачей масонства полное уничтожение любой государственности, религии и общества как таковых? Неужели эти иллюминаты и правда – такая сила, против которой ничего сделать нельзя? Может быть, потому Николай Мамонтов и предпочёл за лучшее скрыться, уехать из этого города масонов, что убедился в этом?»
Панчулидзев мог согласиться со всеми мыслимыми и немыслимыми предположениями, кроме одного – что его друг Николай Мамонтов струсил.
