Панчулидзев судорожно соображал, чем пронять секретаря и на миг заставить забыть о служебном долге, если речь действительно идёт о нём. Вспомнилось вдруг выражение Несмита: «Время – деньги» и его разглагольствования о том, что такое для настоящего американца возможность заработать…
Он небрежным жестом достал из кармана толстое портмоне:
– Поверьте, Владимир Александрович, я не останусь неблагодарным…
Расчёт оказался верным: Бодиско был стопроцентным американцем. Он с улыбкой взял из рук Панчулидзева несколько стодолларовых банкнот, на глаз оценил сумму и спрятал деньги в карман жилета:
– Я совершенно не в курсе, куда и надолго ли отослал посланник господина Мамонтова. У Николая Михайловича с их превосходительством свои дела, в которые меня не посвящали. А у нас в посольстве, знаете ли, князь, не принято совать нос, куда не просят. Прищепить могут невзначай! – он потискал свой мясистый нос пальцами с отполированными до блеска ногтями.
Панчулидзев несколько сник. Но Бодиско, провожая его до дверей кабинета, поинтересовался, где князь остановился, и поспешил заверить:
– Ваше сиятельство, не извольте сомневаться. Как только мне хоть что-то станет известно о господине Мамонтове, я вас пренепременно извещу.
Панчулидзев вернулся в отель ещё более удручённым, чем после похода на квартиру Мамонтова.
Дело приобретало совсем дурной оборот. Дипломат Мамонтов, лицо официальное, вдруг исчезает, и даже секретарь – второе лицо в посольстве не знает, где он.
«Может, он и в самом деле выполняет какое-то секретное задание, ведь сотрудники дипломатических миссий – это ещё и разведчики? Стоит вспомнить графа Чернышёва накануне войны с Бонапартом… – Панчулидзев пытался упорядочить обрывочные мысли, но снова и снова натыкался на одни только вопросы. – А вдруг это секретное задание – только ширма для расправы с его другом? Вдруг на след Мамонтова напали масоны или их агенты, похитившие у Панчулидзева записки и письмо Мамонтова? Кто кроме масонов мог это сделать?.. Может, это те самые таинственные иллюминаты? А что если Николай у них в руках, и его пытают, вырывая необходимые признания?»
У Панчулидзева даже промелькнуло страшное подозрение, что Мамонтова вообще, может быть, давно нет на этом свете, что все его таинственные исчезновения – это разыгрываемый убийцами спектакль. Но он тут же отогнал эти думы прочь.
Повинуясь не вполне ясному чувству, он извлёк из кармана «звёздную метку», долго разглядывал её. Некогда синяя звезда на дублёной коже уже истёрлась, утратила свой первоначальный цвет. Краска местами потрескалась и облупилась. Да и сама «метка» сморщилась, скукожилась, как лицо у древней старухи. Эта сморщенная кожица как будто смеялась над безуспешными попытками Панчулидзева разобраться во всём происходящем.
Вашингтон весной и летом шестьдесят восьмого года бурлил от новостей. Американские газеты, захлёбываясь, писали об импичменте президенту Джонсону. Съезды солдат и матросов, бывших участников Гражданской войны, собрания фермеров и рабочих под руководством радикальных представителей республиканской партии и, наконец, большинство Конгресса требовали предания Джонсона суду за целый ряд допущенных им нарушений Конституции.
Вновь всплыло дело с отставкой секретаря военного департамента Стэнтона. Ещё в прошлом году президент уволил его, не запросив, как полагалось, согласия Сената. Сенат, который в таких случаях должен был утверждать решение президента двумя третями голосов, отказался это сделать постфактум. Стэнтон опять вернулся на своё место. Джонсон повторно потребовал его удаления. Стэнтон забаррикадировался в своём служебном кабинете и не покидал его, принимая еду через окно. Палата представителей признала действия президента неконституционными, предъявила ему одиннадцать обвинений, где, кроме вопроса о Стэнтоне, фигурировали и претензии в оскорблении Конгресса и Сената, саботаж в выполнении президентом решений этих органов власти. В конце мая Сенат голосовал за импичмент президенту, и тридцать пять сенаторов потребовали его отставки. Не хватило одного голоса для осуждения Джонсона. В итоге он был оправдан и остался на своём посту, одновременно вытребовав у Сената увольнение непокорного Стэнтона.
Все эти перипетии американской политической жизни составляли едва ли не единственное развлечение Панчулидзева. Ожидая известий от Бодиско, он приохотился к чтению местных газет, покупая их у мальчишек-разносчиков, вечно снующих подле отеля.
Газеты «Ньюс» и «Нью-Йорк Трибьюн» сообщали об очередном съезде Национального рабочего конгресса, прошедшего под руководством председателя союза литейщиков Вильяма Сильвиса.
«Глоуб» писала о забастовках фабричных рабочих в Балтиморе, выступивших с требованием восьмичасового рабочего дня для всех трудящихся.
«Висконсин Фри Демократ» рассказывала о собрании последователей коммуниста Иосифа Вейдемейера, где обсуждался вопрос о присоединении рабочих профсоюзов к Интернационалу…
