Христиан, поджидая их, сидел на камне и что-то писал. Завидев их, торопливо вскочил, убрал в карман записную книжку и огрызок карандаша. Однако Панчулидзев успел заметить у книжки до боли знакомый зелёный сафьяновый переплёт и золотой обрез.
– Извините, господин Христиан, что это у вас? – указал он на краешек книжки, торчащий из кармана курточки.
Христиан смущённо ответил:
– Отец подарил. Он нашел её в море, как раз тогда, когда спас этого человека…
– Разрешите взглянуть?
– Пожалуйста.
Панчулидзев раскрыл книжку. Она была до половины исписана неровным чужим почерком. Панчулидзев ничего не понял в этих каракулях, кроме того, что это стихи, строчки были записаны столбцами.
– Я хочу стать писателем. Таким, как Андерсен… – скромно потупился Христиан.
Панчулидзев полистал страницы книжки, ища следы записей Мамонтова. Ничего не обнаружил.
Открыл последнюю страницу, где обычно Николай оставлял для него тайные послания. Эта страница оказалась вырвана.
– Вы не знаете, где вырванная страница, господин Христиан?
Датчанин обстоятельно пояснил:
– Книжка мне досталась в таком виде, – и поинтересовался: – Я вижу, вам знакома эта книжка?
Панчулидзев не ответил. Приглядевшись, он заметил на форзаце выдавленные буквы. Очевидно, они отпечатались, когда делалась запись на вырванной странице.
– Одолжите мне свой карандаш, господин Христиан, – попросил он.
– Пожалуйста.
Панчулидзев присел на камень, достал перочинный ножик. Накрошил мягкий грифель на форзац. Осторожно растёр пальцем крошки и сдул грифельную пыль.
Проступили буквы, написанные родной кириллицей: «Го. п… спа… и по. ий Ро….». Он мгновенно догадался, что написано:
– Господи, спаси и помилуй Россию! – произнёс он вслух.
Сомнений больше не оставалось. Николай погиб вместе с «Оркни».
Аксёнов стянул с головы шляпу и положил руку на плечо друга. Так они стояли довольно долго, вызывая всё большее недоумение у Христиана.
Датчанин мысленно уже попрощался с подарком отца. Книжка явно была знакома этим странным русским. Но он терпеливо ждал, что будет дальше.
Панчулидзев закрыл книжку, покачал в ладонях, словно взвешивая:
– Эта книжка принадлежала хорошему человеку. Возьмите её себе, она принесёт вам удачу. Желаю, чтобы вы стали настоящим поэтом, господин Христиан.
Довольный Христиан спрятал книжку в сумку и проводил русских почти до самого порта.
Здесь Панчулидзев с Аксёновым расплатились с ним и пошли к причалу. Приближался отлив, и они спешили на пароход.
Перед глазами Панчулидзева стояли последние слова Николая.
«И верно, они, словно завещание нам, живым. Когда же он написал эти строчки? Может, в самом деле в свой последний час? Говорят, в эти мгновения человеку открывается нечто такое, что скрыто от всех остальных людей. Какие грозы и невзгоды для Отечества прозрел Мамонтов, если в свой остатний миг молил Всевышнего не о себе, а о родине?»
Он бросил взгляд на Аксёнова и подумал: «Нет, пока мы живы, пока остаётся в живых хотя бы один русский, петь отходную России рано!»
…Вечерело. Со стороны Скагеррака медленно наплывал лёгкий туман, изредка доносились протяжные гудки пароходов да глухие удары сигнального колокола, закреплённого на буе у судоходного фарватера.
В первые месяцы нового, двадцать первого, века в моей екатеринбургской квартире зазвонил телефон:
– Александр Борисович? Здравствуйте. Это Ирина Афросьева из Москвы. Я прочитала ваш роман «Берег отдаленный…» и решила вам позвонить. Дело в том, что первый правитель Русской Америки – мой далёкий пращур…
– Александр Андреевич Баранов? – не поверил я своим ушам.
– Да, он. На днях я вылетаю в Ситху. Представляете, меня пригласил вождь тлинкитов. Индейцы желают зарыть топор войны с Россией. А по обычаю это могут сделать только прямые потомки тех, кто когда-то начал войну.
– Так пригласивший вас вождь – потомок Котлеана? – всё происходящее напоминало мне сон. – Быть этого не может…
– Я тоже сначала не поверила. Но, оказывается: прошло столько лет, Аляска давно продана США, а топор войны не зарыт! Сделать это теперь должны мы – наследники Баранова и Котлеана…
Я пожелал Ирине доброго пути и удачи в выполнении столь важной и необычной миссии. Пришло на ум пушкинское «бывают странные сближенья…»
…Как-то мартовским вечером 1988 года жена принесла из Пермского областного архива, где она работала, весть, что к ним приехали два профессора: из Торонто и Сан-Франциско.
– И чего они хотят?
– Роются в фонде Хлебникова.
Кто такой этот Хлебников, я не знал, но заинтересовался:
– А ты можешь принести формуляр и опись?
Архив Хлебникова стал для меня подарком судьбы. Переписка с Пушкиным, Крузенштерном, Врангелем, Полевым, графом Румянцевым, священником Вениаминовым, историография Российско-Американской компании, словари камчадальского, алеутского и тлинкитского языков, карты и дневники…
И всё это оказалось практически никому неизвестным и, что самое обидное, невостребованным.
