«Какая мучительная болезнь! – думал Панчулидзев, целуя ей руку. – Ах, если бы я мог чем-то облегчить её муки. Верно, чтобы понять, что тебе кто-то дорог по-настоящему, ему надобно серьёзно заболеть или получить рану. А чтоб понять, насколько ты любим, надобно заболеть самому. Вот я так никогда и не узнал бы, как она на самом деле добра ко мне, когда бы не был ранен».
Полина почти неотступно находилась при нём после дуэли с Аксёновым. То и дело спрашивала, чего ему надобно, поправляла подушки, развлекала своей милой болтовнёй. Словом, была такой заботливой и предупредительной, точно желала компенсировать всё своё былое невнимание, порой граничившее с пренебрежением.
Знать, что ты – любим, это placebo[58], которое куда лучше компрессов доктора Франка и его горького целебного питья. Именно оно и помогло Панчулидзеву после ранения.
– Etes-vous toujours bien?[59] – спрашивала она.
– Превосходно, когда вы рядом…
Часто Полину у постели Панчулидзева заменял Аксёнов. Он оказался сиделкой, едва ли не лучшей, чем она. Подносил воду и давал лекарство, помогал переворачивать раненого, когда доктор Франк делал перевязки…
Бывший враг иногда становится лучшим другом – преданным и надёжным. Таким для Панчулидзева мало-помалу становился Аксёнов. К слову, именно благодаря его стараниям в Аяне удалось избежать скандала, вызванного дуэлью. Местным начальникам Филеппиусу и Головину дело было представлено так, что Панчулидзев нечаянно ранил себя сам, когда чистил револьвер. Конечно, многоопытный доктор Франк, заштопавший за свою жизнь немало подобных, как он выразился, «дырок», догадался об истинной причине ранения, но благородно промолчал. Аксёнов столь же благородно согласился отложить выход парохода, пока рана Панчулидзева не затянется.
– Нам надобно наконец объясниться, князь… – сказал Аксёнов в один из дней, когда дело пошло на поправку. Он протянул Панчулидзеву две одинаковые «звёздные метки». – Одна из них ваша, вторая – моя…
– Откуда это у вас, ваше высокоблагородие? – растерянно спросил Панчулидзев.
– Тот же вопрос я хочу задать вам, князь…
– Зовите меня, пожалуйста, по имени отчеству – Георгием Александровичем.
– Хорошо, Георгий Александрович. Так можете вы сказать, откуда у вас этот знак?
– Мне его дал мой друг.
– Вот так совпадение. А мне – мой… Осталось только удостовериться: мы говорим об одном и том же человеке? Как зовут вашего друга?
– Мамонтов… – выдохнул Панчулидзев.
– Николай Михайлович! Ну, слава богу! Разобрались! Что же вы сразу не сказались, что от него! – Аксёнов горячо стиснул его здоровую руку и долго тряс её.
Панчулидзев, морщась от боли в раненом плече, руку не отнимал.
– И давно вы знакомы с Николаем? – спросил он, когда эмоции несколько улеглись.
– Мы не просто знакомы, я считаю его своим другом, – ответил Аксёнов и тут же оговорился: – А дружбе негоже хвастаться выслугой лет. Это правило, полагаю, является верным и на суше, а уж на море – тем паче. Все страсти, что двигают сухопутным обществом: симпатия и неприязнь, любовь и ненависть, добродетель и предательство вдали от берега виднее.
– Вы просто поэтизируете морскую дружбу…
– Я, конечно, верю, что высокой поэзией пропитан весь наш мир, как кислородом воздух, но скажу вам по секрету: когда говорят о поэзии моря, это – сущий вздор! Он придуман для обольщения легковерных барышень теми, кто дальше Финского залива не ходил. Море – это суровая реальность: сырость, качка, ветры… Они-то и определяют на деле: друг ли с тобой рядом…
– Вам, конечно, виднее. Но какое это имеет отношение к Мамонтову – человеку сугубо сухопутному?
Аксёнов, похоже, сам запутался в своих сентенциях и рассмеялся:
– К Мамонтову, откровенно говоря, никакого. Мы встретились на берегу, ещё на Ситхе, но там сойтись не получилось. А после, уже в Сан-Франциско, благодаря российскому поверенному барону Константину Романовичу Остен-Сакену, сделались друзьями… – Аксёнов стал серьёзным. – Барон – сын моего покойного командира, который погиб геройски в Севастополе, в один день с адмиралом Нахимовым. Перед смертью, буквально за несколько часов, он будто почувствовал свою скорую погибель и попросил меня сообщить родным, если случится беда. Так получилось, что к Остен-Сакену мы пришли в один час с Мамонтовым. Николай Михайлович привёз ему поклон от его брата из Санкт-Петербурга…
Панчулидзев кивнул:
– Об этом Николай писал мне.
– Да, ещё я смог оказать Николаю Михайловичу небольшую услугу, вроде бы пустяк, – смущенно улыбнулся Аксёнов и, предваряя встречный вопрос Панчулидзева, пояснил: – Как-то на него напали бродяги. А я случайно оказался рядом и помог отбиться от них… После того случая Николай Михайлович и вручил мне этот знак, – он протянул одну из «меток» Панчулидзеву. – Сказал, что я могу во всём доверять подателю сего знака, если таковой объявится…
Панчулидзев взял «метку» и переспросил, внутренне напрягшись:
– Он так и сказал: если объявится?..
– Да, Георгий Александрович, именно так.
