Всю ночь перед дуэлью Панчулидзев пролежал на постели неподвижно с широко раскрытыми глазами. За окном царила полная луна. Весь подоконник и часть комнаты были залиты ровным и холодным светом. Было тихо. Пахло морскими водорослями. Изредка отрывисто взлаивала собака во дворе соседнего дома, и где-то вдалеке отзывалась ей другая. И снова – тишина…
«Жизнь так прекрасна, так неповторимы эта луна, и ночь, и даже этот собачий лай, так хорошо – слышать, видеть, осязать. Погибну я, и этого удивительного мира, растворённого в моей душе, не станет… Зачем я иду на смерть? Кому и что я пытаюсь доказать? Ветреной красотке, которая за весь вечер даже не взглянула на меня? Капитану Аксёнову, сердцееду и фанфарону? До чего же бессмысленна завтрашняя дуэль… – обречённо думал он, чувствуя, что ничего поправить уже нельзя.
Вспомнилась гусарская похвальба отца о былых дуэльных подвигах. Всё это было чем-то нереальным, похожим на сюжеты рыцарских романов. Панчулидзев представлял, что с ним самим когда-нибудь случится нечто подобное. Княжеское происхождение и соответствующее воспитание с детства приуготовляли, как следует вести себя в вопросах чести. Но теперь, когда поединок стал неотвратимым, фантазии о геройстве оставили его: «Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны…»
«Из-за чего мы всё-таки надумали стреляться? – глухо толкалась в его висках кровь. – Из-за того, что мне не понравились усы капитана? Нет! Оттого, что Полина пару раз кокетливо посмотрела на него! Разве это стоит того, чтобы он меня убил?.. А ведь он меня убьёт… Панчулидзев живо представил, как в грудь ему со свистом вонзается пуля, как кровь фонтанирует из страшной раны. Как Полина наконец понимает силу его любви, как безутешно рыдает над его холодеющим телом, шепча: «Что же ты наделал, любимый мой!»
Слёзы навернулись на глаза Панчулидзева.
«Конечно, я первым нанёс оскорбление Аксёнову. Но ведь оскорбление нанесено только словом. Слова со временем забудутся… А жизнь моя уже никогда не повторится!»
«Ах, эта честь дворянина! Выдумка высшего света… Мы часто киваем на народ, хотим быть к нему ближе, научиться у него мудрости. Но ведь не станет простой мужик убивать другого мужика, когда тот бабу со двора уведёт! Бабу свою убить может, ну, а мужика поколотит, сам от него получит, да и разойдутся… Простые мужики понимают: жизнь Богом дана, и никакая баба того не стоит, чтобы из-за неё жизни лишаться! А мы – образованное, благородное сословие? Имя, титул, эполеты, мнение нам подобных… Разве этим определяется честь? Наигранное мужество и уязвлённая гордыня, мол, я самый лучший, я единственно достойный почитания и любви. Не смейте пренебрегать мною…»
Панчулидзев ясно понял вдруг, что не хочет стрелять в Аксёнова и, главное, не считает это трусостью или бесчестьем: «Арминда![55] Не хочу следовать общепринятой морали! Лучше отказаться от дуэли, чем идти против совести, гневаться, мстить! Дьях![56] Но как сохранить при этом своё лицо, если сам спровоцировал дуэль? Вот дурак!»
Рассвело. Небо было ясным и чистым, воздух свежим и прохладным, как осенью. Панчулидзев осторожно, чтоб никого не разбудить, вышел из дома и решительно зашагал к роще. Тропа была едва заметна. На траве вокруг неё мелкими хрусталиками поблёскивала роса.
Берёзы стояли влажные, окутанные чуть заметным паром. Казалось, что они ещё не проснулись и досматривают свои берёзовые сны.
Аксёнов уже ждал его на поляне. Он был в том же мундире, что и вчера, но без ордена. Ворот мундира был расстёгнут. Из-под него виднелась белая сорочка. Он не терял времени даром – в разных концах поляны торчали из земли ветки, определяющие рубеж для каждого из них. Барьером служили два потемневших пня посредине поляны. На одном из них лежали длинноствольные револьверы не знакомой Панчулидзеву модели.
Аксёнов кивком головы поздоровался и сразу предложил:
– Потянем жребий.
Он протянул Панчулидзеву две спички, зажатые в кулаке. Панчулидзев поколебался несколько мгновений и вытянул длинную…
– Первый выстрел за вами, – буркнул он.
– Выбирайте пистолет, князь.
Панчулидзев взял один из револьверов и стал вертеть его в руках, соображая, как им пользоваться.
– Достаточно взвести курок, – едва заметно усмехнулся Аксёнов, но тут же предложил серьёзно, глядя прямо в глаза Панчулидзеву: – Если вы готовы извиниться, князь, дело будем считать решённым. Я на вас зла не держу и готов в свою очередь просить прощения, если вчера в запальчивости чем-то обидел вас…
Панчулидзев, от которого усмешка противника не ускользнула, вспыхнул, тут же позабыл свои мысли о возможном примирении и неожиданно для самого себя ответил строкой Руставели:
– Лучше гибель, но со славой, чем бесславных дней позор…
– Я вас не совсем понял, князь…
Панчулидзев сказал глухо, не узнавая своего собственного голоса:
– Извинений не будет.
– Дело ваше. Тогда прошу на рубеж… Сходимся на счёт три. Коли первый выстрел за мной, считать вам… Думаю, вы не будете возражать, стреляться до первой крови?
