«Значит, Николай всё-таки усомнился в моей дружбе… – подумал Панчулидзев. – Неужели он мог поверить, что я испугаюсь его тайного общества, остерегусь последовать за ним?»
…Они о многом успели поговорить с Аксёновым до ухода в плаванье, находя всё больше общего во взглядах на жизнь. Обоих живо интересовала современная литература. Аксёнов хотя сам и не писал стихов, но был искренним поклонником изящной словесности. К тому же он, оказывается, с благословенным Пушкиным имел счастье в один и тот же день родиться…
Обсуждали и мировую политику, и продажу Аляски, и реформы в России. Сразу сошлись во мнении о нигилистах и реакционерах, о необходимости для России «крепкой руки». В своих разговорах не касались только одной темы – минувшей дуэли и той, с кем она была связана, – Полины.
Аксёнов после дуэли повёл себя так, что у Панчулидзева не осталось ни малейшего повода для ревности: с Полиной его новый друг был предупредителен, учтив, но и только… Так обычно ведут себя с родственницами.
Однажды он всё же проговорился:
– Если тебе нравится жена или невеста друга, значит, у тебя больше друга нет. Женщина друга – это святое. Она может быть для меня только сестрой!
– Так говорят и на родине моего отца, в Имеретии: «Женщина друга – это святое»… – не смог удержаться от улыбки Панчулидзев: Аксёнов всё больше нравился ему.
После выхода в море они стали видеться реже – только во время обедов в кают-компании. А когда «Баранов» попал в полосу штормов, Аксёнов и вовсе дневал и ночевал в капитанской рубке.
В эти штормовые дни Панчулидзев, прислушиваясь к тому, как океан треплет пароход, острее чувствовал свою вину в том, что они задержались с отплытием из Аяна.
«Если бы не эта глупая дуэль, если бы только я прислушался к голосу разума и сразу попросил у Аксёнова прощенья за мою грубость, мы были бы уже в Ново-Архангельске…» – не однажды укорял он себя.
Со сложившейся ситуацией его, как это ни покажется странным, примиряло только одно – страдания Полины, вызванные морской болезнью. Они давали повод почти неотлучно быть рядом с ней. Ибо верно говорится: те, кого мы любим, дороги нам не силой своей, а слабостью…
Пароход Аксёнова вошел в Ситхинский залив 5 октября 1867 года. Обычно в это время на Ситхе идут затяжные дожди. Но, словно нарочно для тех, кто прежде не бывал здесь, светило солнце. Ослепительно ярко сияла снежная вершина дремлющего вулкана Эчкомб. Она очистилась от облаков, скрывающих её две трети дней в году, и главенствовала над всей округой.
По обе стороны от парохода были разбросаны многочисленные островки. Их скалистые берега покрывал густой хвойный лес. Могучие кедры и ели отражались в воде. В узких проливах между островами она текла спокойно, как расплавленное серебро. Слабый ветер доносил до парохода влажный запах хвои.
Панчулидзев и Полина поднялись в рубку по приглашению капитана и заворожённо наблюдали, как ориентируется он среди таких похожих друг на друга островов. Аксёнов знал своё дело. По его приказу сразу за островом Лазаря пароход повернул к Батарейному острову и замедлил ход.
Вход в Ново-Архангельскую гавань сторожили подводные и надводные камни. Пенистые белые буруны вздымались то тут, то там, друг за другом. Обычно к входящим судам здесь присылают опытного лоцмана, чтобы он показал проход между камнями. Ибо даже опытные капитаны не отваживаются совершать столь рискованный маневр. Однако на этот раз ожидание оказалось напрасным. Лоцман к «Баранову» не прибыл. Устав дожидаться, Аксёнов всё же рискнул продолжить движение самостоятельно, ориентируясь по карте и полагаясь на удачу.
Пароход довольно долго лавировал между островками, пока не открылась столица Русской Аляски. Зрелище было завораживающим. На фоне высоких гор, покрытых тёмно-зелёными лесами, белела соборная церковь. На окраине виднелась другая – пониже и не такая нарядная.
– Эта церковь для крещёных индейцев, – пояснил Аксёнов, когда вошли в гавань и можно было вздохнуть с облегчением. – Она так и называется «Колошенской». Правда, молятся колоши, они же – тлинкиты, весьма своеобразно: собираются в кружок и курят свои ритуальные трубки – калуметы прямо перед иконами. А два года назад взбунтовались, ворвались в церковь и с её колокольни стали обстреливать дом главного правителя…
Среди приземистых строений Ново-Архангельска этот дом трудно было не заметить. Он располагался на высоком холме, прозванном Камнем-Кекуром, и более походил на цитадель. О его боевом предназначении говорили и высокий частокол, и восьмиугольные сторожевые башни, на которых поблескивали стволы орудий, направленных и на море, и на побережье. На берегу, ниже крепости, можно было различить кораблестроительную верфь, казармы, магазины и дома поселенцев, крытые железом или местной «черепицей» – кипарисной дранкой. Чуть поодаль стояли бараки алеутов, а на противоположной стороне города, ближе к лесу – бараборы индейцев.
