Панчулидзев повернулся к нему спиной и решительно пошёл к своему рубежу. Тяжёлый револьвер оттягивал ему руку. Он опять корил себя: «Зачем я не извинился? Ведь был шанс всё решить миром».
На рубеже повернулся – Аксёнов стоял на своем конце поляны вполоборота к нему…
Панчулидзев не последовал этому примеру. Он выставил вперёд правую руку с поднятым пистолетом и начал счёт:
– Раз!
– Погодите, князь! Одумайтесь! Я лучший стрелок на взморье! Мне не хочется вас убивать… – перебил его Аксёнов. Но воспользоваться великодушием противника для Панчулидзева оказалось выше сил.
Панчулидзев сделал знак левой рукой, не оставляющий сомнений, что он решил стреляться.
– Как знаете… – рассердился Аксёнов.
– Два… Три… – срывающимся голосом отсчитал Панчулидзев и на негнущихся ногах, чувствуя противный холодок под ложечкой, пошёл вперёд.
Едва подошёл к барьеру, громыхнул выстрел. Что-то тяжелое, как кузнечный молот, ударило его в левое плечо и опрокинуло навзничь.
Придя в себя, увидел макушки берёз, кружащиеся на фоне голубого неба, как девки в хороводе. Он обессилено закрыл глаза и потерял сознание.
Очнулся Панчулидзев, когда ему расстёгивали сюртук. Левую руку он не чувствовал, как будто её вовсе не было. Кружилась голова. Гулко и тяжело билось сердце. А губы похолодели.
– Кость, кажется, не задета… – словно из тумана выплыло лицо Аксёнова. – Сейчас перебинтую вас и схожу за телегой. Придётся немного потерпеть.
Аксёнов рванул сюртук Панчулидзева, подбираясь к ране. Из потайного кармана выпала «звёздная метка».
– Откуда у вас эта вещица, князь? – Аксёнов, не дожидаясь объяснений, извлёк из своего кармана и положил на ладонь рядом с мамонтовским паролем точно такую же «звёздную метку».
Скучен океан, когда спокоен. Пароход ползёт медленно, как осенняя муха по зеркалу. Монотонно стучит паровая машина. Успокаивающе шумит вода, вспениваемая лопастями колёс. В такт движению позванивают надраенные до ослепительного блеска медяшки люков и иллюминаторов. Ни облачка, ни тучки на горизонте. Однообразная, утомляющая картина. Лишь изредка выпустит вверх водяную струю кит, да промелькнёт у горизонта силуэт проходящего мимо судна.
Совсем иное дело, когда штормит. Шквалистый ветер стремительно нагоняет на небосвод тяжёлые тучи, вздымает десятисаженные волны с белыми гребнями. Они встают, толкают друг друга, опадают вниз и снова вздымаются до небес. И вдруг, словно стая диких зверей, в остервененьем атакуют корабль, раскачивают его, как утлую деревянную лодчонку. Ревёт ветер. Водяные валы перекатываются через палубу, сметая на своём пути всё, что накрепко не закреплено. Вдобавок начинается ливень. Он падает сплошным серым потоком и, кажется, навечно сшивает небо и воду между собой, плотной завесой штрихует всё вокруг. Напрасно в рубке командир корабля и вахтенный матрос вглядываются вдаль сквозь залитое водой стекло. Они едва могут разглядеть носовую часть собственного парохода, то взлетающего на водяную гору, то, дрогнув на самом гребне, стремительно скатывающегося вниз, в бурлящую, как кипяток, пучину.
В каютах, чьи иллюминаторы наглухо задраены, всё приходит в движение: стулья, не прикреплённые к полу, лежащие на тумбочке книги, забытые вещи, предусмотрительно не убранные в шкафы. И сами пассажиры не то что устоять, усидеть не могут, если не упрутся во что-то руками и ногами. В ужасе глядят они в иллюминаторы, за которыми беснуется океан, прислушиваются к тяжёлым ударам волн о корпус корабля. У тех, кто впервые в плаванье, желудок подкатывает к горлу, а душа уходит в пятки. Да и тем, кто поопытней, тоже страшно. Только в шторм понимаешь: и на палубе, и в каюте – ты полностью во власти стихии…
Панчулидзев, несмотря на недавнее ранение, приспособился к качке быстро и переносил её сравнительно легко. Полина, напротив, привыкнуть к этому неизбежному атрибуту океанского плаванья никак не могла. Как только начиналось маломальское волнение, с ней приключался очередной приступ морской болезни. Полина тотчас уходила в свою каюту и в промежутках между приступами тошноты проклинала всех и вся за то, что ступила на корабль, что ей так худо и что никто не может ей помочь…
Панчулидзев в такие минуты старался быть рядом с ней, хотя окончательно не зажившее плечо доставляло ему мучения.
Когда же случился настоящий шторм, Полина вовсе пала духом.
– Je suis mal, très mal; ma poitrine se dèchire – Dieu! je crois mourir![57] – Полина была очень бледна, дышала прерывисто. Она протянула Панчулидзеву руку. Рука её дрожала, была холодна и слаба. Слёзы непрерывным потоком катились по щекам.
При виде таких страданий возлюбленной Панчулидзев сам едва не упал в обморок, но старался хоть как-то приободрить и утешить её.
