Им встретились молоденький кудрявый приказчик в обнимку с совершенно пьяным стариком в меховой кацавейке и холщовых портах. Бессмысленно озираясь вокруг, они что есть мочи горланили песню:
Приказчик пел пронзительным тенорком, дирижируя себе свободной рукой. Старик вторил ему прокуренным басом, бережно прижимая к груди косушку хмельного зелья.
Панчулидзев вспомнил, что слышал уже эти слова:
– Это гимн Русской Америки: «Ум российский промыслы затеял…» Говорят, сам Баранов сочинил, ещё в 1799 году.
Приказчик дал «петуха» и внезапно осёкся. Его блуждающий мутный взгляд наткнулся на Полину. Губы растащила глуповатая ухмылка:
– Вот это барыня, буки бэ, Филимоныч! Нам бы таку!
Филимоныч закрутил головой, не понимая, куда именно надо глядеть, и замычал нечто нечленораздельное, из чего Панчулидзев понял только «дрыуги иеуропейцы» и «буки бэ». Так и не найдя, на чём задержать свой взгляд, старик отхлебнул из бутылки и икнул.
Полина сморщилась, словно ей наступили на ногу:
– Слишком широк русский человек. Я бы его сузила… Кажется, так говорит ваш кумир – Достоевский? – процедила она, сойдя с деревянного тротуара и пропуская шатающуюся парочку.
Приказчик и старик, едва миновав их, снова запели:
Слёзы навернулись на глаза Панчулидзева. Он быстро смахнул их, стыдясь нахлынувших чувств.
Рассерженная Полина нетерпеливо тянула его вперёд, в сторону колошенского рынка. Навстречу им попалось несколько алеутов. Завидев нарядную барышню и русского господина, они прижались к стене и склонились в низком поклоне. Один из них ткнулся лицом в грязь, не смог подняться, так и остался стоять на карачках.
«Не зря колоши считают их рабами. А разве наши крестьяне ещё недавно не ломали шапки перед каждым барином? А разве мы, дворяне – люди чести, сами не гнём спины перед Государем, перед царедворцами?» – от этих непривычных нигилистских дум Панчулидзев поёжился.
На рынке было многолюдно. На пир, игрушку или потлач собрались индейцы и их скво[63] и русские поселенцы из числа старожилов. Всем заправлял здесь местный вождь Кухтах. Он выделялся среди соплеменников новой красной косовороткой, офицерскими бриджами, из которых торчали босые и грязные ноги. Наряд завершали лосиный плащ и торчащий из-за пояса обоюдоострый боевой кинжал.
Кроме этого кинжала, ничего в облике вождя не напомнило Панчулидзеву героев книг об индейцах, которыми он зачитывался в детстве. Был Кухтах неказистым и неопрятным. Даже привычного для колош деревянного лотка – «колюжки» – в его нижней губе не было. «Тунгус тунгусом», – вспомнились Панчулидзеву их якутские проводники.
Панчулидзев и Полина протиснулись поближе к вождю. Кухтах говорил с пожилым русским. Судя по наряду, это был байдарщик или партовщик[64] из таёжного редута.
– Мы – киксади, сначала не любил вас, пришлый человека, – на ломаном русском бубнил вождь. – Вы были враг киксади. Но вы были храбрый враг. Киксади курил с вами калумет, давал вам своя земля. Вы был хороший сосед. Учил наша детей, лечил наша скво. Киксади слушать и понимать вас. Но вы украл земля киксади, забрал наша мех и рыба. Теперь продавать земля бостонцам. Брать много денег.
– Мне нечего ответить тебе, анкау[65], – хмуро пробормотал русский. – Наш верховный вождь решил поступить так. Слово вождя везде – слово вождя… Что остаётся делать слугам? Мы уходим, но всегда будем помнить вас, храбрых воинов-киксади, ваших скво, ставших для многих из нас верными жёнами, матерями нашим детям… Что тут скажешь? Давай лучше выпьем огненной воды и не будем держать зла друг на друга.
