– Всё одно-с. Вы – человек независимый, столичный, так сказать, найдёте-с, кому сей документ передать. Только бы, только бы до Государя донесли, как его здесь обманывают! – Галецкий неожиданно крепко стиснул руку Панчулидзева и приблизил к его лицу свою перекошенную физиономию. Горячо и сбивчиво зашептал: – Главный правитель – вор! Истинное слово – вор и изменник! Да-с!
«Буйнопомешанный какой-то…» – Панчулидзев попытался вырвать вспотевшую руку из цепкой длани Галецкого, но не смог.
– Вам, ваше сиятельство, доверяем мы судьбы всех, кто подписался под сим историческим документом, – Галецкий отпустил руку Панчулидзева, нервно извлёк из внутреннего кармана конверт. – Здесь, ваше сиятельство, заключена вся правда-с о том, что происходило в колониях за последний год и что происходит теперь, при их передаче! Истинная правда-с!
Панчулидзев решительно отстранил конверт. Но Галецкий с присущей ему одержимостью продолжал настойчиво умолять взять письмо. Панчулидзев, боясь скандала, в итоге уступил, сунул конверт в карман, буркнул, что непременно передаст его по назначению.
Избавившись от назойливого Галецкого, он отправился искать Полину и нашёл её в столовой беседующей с хозяйкой дома.
Максутова, как показалось Панчулидзеву, была полностью очарована гостьей. Дамы весело щебетали, обмахиваясь веерами. Полина, заметив Панчулидзева, сделала знак веером, приглашая подойти.
– Князь, en paperenthèse[70], великодушная Мария Владимировна приглашает меня погостить у неё, – жеманно растягивая слова, произнесла Полина.
Панчулидзев поморщился. Подобного за ней раньше не наблюдалось. Такое жеманство к лицу разве что лицедейке в плохой провинциальной пьесе, а не выпускнице института благородных девиц. Панчулидзеву нравилась в ней совсем иное: искренность, прямодушие в поведении и в словах. Это и примиряло его с ней, даже в тех случаях, когда какие-то поступки или высказывания Полины его шокировали.
Максутова в такой же манере подтвердила своё приглашение:
– Да-да, князь, я буду счастлива принять у себя милую графиню. Я решила, что уступлю ей одну комнату в моих апартаментах. Как говорится, в тесноте, да не в обиде. Надеюсь, вы не сердитесь на меня за то, что я ненадолго украду вашу очаровательную спутницу, это изумительное сокровище? Кстати, князь, вы пробовали мороженое? А лимонад? Заметьте, всё это сделано по моим рецептам. Je m'y connais![71]
Панчулидзев бросил на Марию Владимировну сердитый взгляд и мысленно окрестил её «гвели»[72]. Но этикет есть этикет. Он натянуто улыбнулся, сказал, что, конечно, не возражает против того, чтобы графиня Радзинская погостила здесь, что все яства попробовал и всё ему понравилось.
Поцеловав дамам руки, Панчулидзев откланялся. Приближалось время отлива и надо было торопиться на пароход.
В шлюпке, на пути к «Баранову», всё ещё злясь на Полину за решение остаться на берегу и заранее терзаясь предстоящей разлукой, он, чтоб отвлечься от гнетущих мыслей, прочёл письмо Галецкого.
На нескольких страницах убористым почерком канцеляриста были перечислены все мыслимые и не мыслимые упущения главного правителя. В частности, авторы письма (а в конце его было не менее двух десятков подписей) сетовали: «Максутов постоянно действовал в ущерб компании, не принося никакой пользы ей; страна при нём была в печальном, мрачном положении. Его цель была – постоянно преследовать действительно честных людей, которые вынуждены были терпеливо сносить все обиды, делаемые им. Его татарский характер постоянно был направлен к любостяжанию, и он в течение пяти лет набил более сорока сундуков драгоценными пушными товарами, которые и отправил в Россию. При известии о передаче колонии американцам Максутов первый сделался компаньоном Гутчинсонской компании. В последнее время своего пребывания в колониях он не управлял ими, но грабил колонии и служащих!»
В письме сквозили и личные обиды: «С управляющих делами князь Максутов брал взятки разными предметами, а американцев дарил бобрами, предоставляя им выбирать лучших из всей партии в магазинах компании. Некоторых американцев дарил домами, мебелью и посудою, принадлежавшими компании. Адвокату Вуду он платил по двести долларов в месяц за то только, чтобы тот присутствовал в его кабинете во время расчётов со служащими, а также давал ему ещё по десять долларов за написание ложных бумаг о нарушении контрактов. При этом оказались без окончательного расчёта десятки служащих компании и сотни алеутов». Алеутам, так выходило из письма, главный правитель не вернул и кредиты, которые брала у них компания в виде колониальных марок, которых числилось к 1 июля 1867 года на сумму тридцать две тысячи триста шестьдесят рублей.
Более же всего авторов письма возмущало, что при таких долгах служащим компании, себе самому князь Максутов, без зазрения совести, выписал подорожную в размере восьми тысяч долларов.
