В такой толчее Полину было легко потерять из виду. Она как будто почувствовала, что за ней следят: стала то и дело останавливаться, оглядываться. Панчулидзеву приходилось прижиматься к стенам домов или прятаться в тени деревьев.
Так они миновали длинную улицу с магазинами и вышли на рыночную площадь. Повозки и лотки с овощами и фруктами стояли бесконечными рядами. У Панчулидзева зарябило в глазах от красок и засосало под ложечкой от ароматов. Такое обилие экзотических плодов русскому человеку и представить трудно, особенно в самый разгар зимы …
Он невольно загляделся на горы бананов, персиков, винограда… А когда спохватился, Полина исчезла.
Продираясь сквозь толпу, он напрасно рыскал по рынку – её нигде не было. Панчулидзев стал обследовать узкие улочки, расходящиеся от площади.
Внезапно его окружили несколько человек, судя по лохмотьям – бродяги. Это не сулило ничего хорошего.
– Мани![84] – хриплым и гортанным голосом потребовал низкорослый пузатый мужик, как дикобраз, заросший длинной седой щетиной. Панчулидзев увидел у него в руке длинный тесак.
«Мексиканец какой-то… бандит…» – испугался Панчулидзев.
И, хотя сопротивляться было бессмысленно и даже опасно, гордая кровь предков прилила к его голове. Как всегда в минуты особого волнения у него вырвалось по-грузински:
– Тцади![85]
«Мексиканец» оторопел и выпучил на Панчулидзева и без того выпуклые чёрные глаза:
– Картули хо лапаракоб?[86] – спросил он растерянно.
Панчулидзев ожидал чего угодно, только не встречи с земляком. И довольно коряво ответил:
– Дьях, влапаракоб. Руссулад маграм упросжобия! – Да, говорю. Но по-русски лучше!
«Мексиканец», говоривший по-грузински, не дослушав, бросил свой грозный тесак наземь и кинулся обнимать Панчулидзева, хрипло восклицая, перемешивая грузинские и русские слова:
– Шен генацвале! Я – дядя Вано! А ты кто? Имеретин, хевсур? Как тебя зовут? Кто твой отец?
Панчулидзев назвал своё имя и титул.
Дядя Вано нисколько не смутился княжеским титулом. Продолжая сжимать его в объятиях, обернулся к товарищам и, скаля щербатый рот, приказал на плохом английском то, что несколько минут назад по-грузински потребовал от него Панчулидзев:
– Away! Away get out![87]
Бродяги тут же ретировались. Дядя Вано отстранился от Панчулидзева, оглядел его с ног до головы:
– Вах! Как хорошо, что мы встретились, князь! Это чудо, это дар святого Георгия, батоно! Такая радостная встреча! Я не могу отпустить тебя! Ты – мой уважаемый гость! Сейчас пировать будем, мой господин…
Дядя Вано поднял свой тесак, засунул за пояс и сделал широкий жест, приглашая Панчулидзева следовать за собой. Панчулидзев двинулся за ним, понимая, что Полину уже не догнать.
Через пять минут они сидели в питейном заведении с вывеской «Салун». Если б не она, то это место было бы точной копией трактира у Хитрова рынка – такая же грязь, затрапезность и всякий сброд.
Новый знакомый Панчулидзева, очевидно, был здесь уважаемым завсегдатаем. Перед ними на дубовом столе в мгновенье ока оказался глиняный кувшин с вином, кружки, тарелки с сыром и лепёшками и варёной, дымящейся фасолью.
– Был бы киндза, был бы орех, был бы лобио… – задумчиво пробормотал дядя Вано. – А так какой лобио? Просто – фасол!
Он разлил вино по кружкам, предложил выпить за счастливую встречу. Стал рассказывать, что родом из Нижней Хартли, где служил у князя Бараташвили конюшим. Конь князя повредил ногу. Князь и приказал дядю Вано высечь при всём честном народе.
– Это позор, батоно. Позор всему роду. Наш род бедный, но гордый. Я взял ружьё. Стрелял. В князя не попал, но на каторгу угодил. Князь, бебери тили – старая вошь, много денег дал судье, чтобы я никогда домой не вернулся. Сослали меня на Камчатку. Я бежал на Аляску, после перебрался в Калифорнию. Мыл золото. Проиграл всё, что намыл, в карты. Так и оказался здесь…
Интонацией и акцентом дядя Вано очень напомнил Панчулидзеву отца. И хотя высказывания про князя Бараташвили покоробили княжеское самолюбие, Панчулидзев ничем не выказал недовольства. Напротив, говорил с дядей Вано, как с равным себе. Рассказал о своём отце – князе Александре, о том, зачем приехал в Калифорнию.
– Дядя Вано, вы слышали, что Россия Аляску продала? – спросил он.
– Вай ме! Слышал – не поверил! – гневно воскликнул дядя Вано. – Как можно свою землю продать? То, что земля взрастила, можно. То, что по земле ходит и травку кушает, можно. Даже то, что в земле лежит, продавай… А саму землю продавать – всё равно что в груди сердце пополам разрубить и одну половинку вынуть. Вот я далеко от родных мест, но сердце у меня пополам не рвётся, знает: моя земля неделима, там братья мои живут, на родном языке говорят, на нём песни поют, на нём Богу молятся…
Панчулидзев подивился мудрости старика:
– Вы очень верно говорите, дядя Вано. Только вот у меня сразу две земли в сердце: Грузия – это отец, Россия – мать. Разве могу разделить сердце надвое, оторвать одну половинку от другой?
