От Панчулидзева не ускользнул и этот взгляд, и то, что Полина назвала Несмита «милым», так же как только вчера называла его самого. Панчулидзев набычился и, вопреки острому желанию поглядеть на древесных исполинов, поехать на прогулку отказался.
Полину это обстоятельство, казалось, ничуть не огорчило.
– Tout est did[101]: мы едем без вас, – вынесла она приговор и ушла к себе.
Всю ночь Панчулидзев проклинал себя за то, что в очередной раз позволяет Полине оказаться с Несмитом наедине. В голове вертелись строчки Руставели: «Ждал я смерти неизбежной, ты всю жизнь мне озарила. Для тебя я всё исполню, что бы ты ни попросила…» Для Полины он и впрямь готов был совершить всё что угодно. Ему и жизни своей было бы не жалко, лишь бы «она сидела рядом, и смеялась, и глядела на него счастливым взглядом…»
О, как мечтал Панчулидзев, чтобы снова зелёные с золотом глаза возлюбленной смотрели на него с нежностью и обожанием. Но даже для осуществления этих мечтаний он не мог совладать со своей ревностью.
Если правильно утверждение, что благоразумие человек наследует от матери, а мужество от отца, то столь же верно и то, что эти качества в Панчулидзеве всегда сталкивались лбами. Подобно тому, как его мать и отец не могли при совместной жизни договориться друг с другом, здравый смысл в нём самом постоянно конфликтовал с порывами сердца. Вот и теперь разумом он ясно осознавал, что нельзя отпускать Полину с Несмитом на эту прогулку. Что это равнозначно тому, что он своими руками отдаёт своё счастье сопернику, но дух противоречия, вечное стремление доводить и без того непростую ситуацию до полного абсурда, вкупе с гордыней и уязвлённым самолюбием, не позволили ему отступиться от своих слов.
На следующее утро Панчулидзев с тяжёлым сердцем проводил коляску, увозившую Полину и Несмита, и снова отправился к российскому поверенному.
На этот раз Панчулидзеву повезло: поверенный был один и согласился его принять.
Слуга пригласил Панчулидзева пройти в гостиную. Она была оформлена в современном американском стиле: золотистые обои, изящная мебель из орехового дерева, рояль, шкафчики с дорогой посудой, тумбы со статуэтками из бронзы, изображающими античных героев и героинь, на стенах – гобелены в резных ажурных рамах.
Барон Константин Романович фон Остен-Сакен оказался немногим старше Панчулидзева. Он, как большинство остзейских немцев, был хрупкого телосложения, белокур и голубоглаз. Строгий чёрный костюм сидел на нём безукоризненно. Барон, как и положено дипломату, был предупредителен и тщательно подбирал слова.
Прочитав рекомендательное письмо от Аксёнова, Остен-Сакен уже более доверительно спросил:
– Нет ли у вас ещё какой-то рекомендации, ваше сиятельство?
Панчулидзев не сразу догадался, о чём идёт речь.
– Ах, да, конечно… – он вынул из потайного кармана «звёздную метку».
Осмотрев её, Остен-Сакен позволил себе улыбнуться и в ответ предъявил свой пароль. После этого они заговорили, уже совершенно не таясь, как старые и добрые знакомые.
– Всё ли в порядке у нашего друга? – спросил Панчулидзев о Мамонтове.
– Николай Михайлович недавно сообщил мне, что благополучно добрался до Вашингтона, устроился на квартиру и приступил к своим обязанностям.
– Значит, в настоящее время ему ничего не угрожает? Вы ведь знаете, что Николай в последнее время чего-то опасался?
– Нет, Николай Михайлович ничего мне о своих страхах не говорил. А что может угрожать российскому дипломату в такой дружественной стране, коей являются для нас Северо-Американские Штаты?
Ответ поставил Панчулидзева в несколько затруднительное положение: очевидно, о связях Мамонтова с масонами, об их возможной мести Остен-Сакену ничего не известно. Если Мамонтов не посчитал своим долгом сообщить ему об этом, значит и Панчулидзеву говорить об этом не стоит.
Чтобы избежать других вопросов, Панчулидзев сказал первое, что на ум пришло:
– Не такая уж дружественная страна эти пресловутые Штаты. Вы бы видели, что их представители творят в наших колониях, да и здесь, если судить по тому, что капитан фон Коскуль арестован…
– Вы уже знаете об этом? – удивился Остен-Сакен. – Вчера мы с князем Максутовым встречались с местным судьёй и договорились, что после соблюдения некоторых формальностей Фёдора Фёдоровича фон Коскуля отпустят на свободу. Кстати, по этому поводу князь Максутов обещает устроить на «Меншикове» приём. Надеюсь, вы будете там?
– Однако, барон, всё же не возьму в толк: с чем связаны такие перемены в отношениях американской стороны? Ещё вчера нас называли лучшими друзьями, заверяли Государя Императора в вечной благодарности американского народа за оказанные Россией услуги, а нынче, если верить американским газетам, готовы претендовать уже и на Камчатку, и на Дальний Восток… Неужели всё это только следствие неудачной продажи Аляски?
