– Считаю это прямым делом рук барона Стекля, – сказал Максутов. Его лицо при упоминании имени посланника исказила брезгливая гримаса.
– Вы знакомы с Эдуардом Андреевичем?
– Виделись один раз, на Гавайях, в мою бытность вахтенным начальником на корвете «Оливуца». Стекль был тогда российским поверенным в Гонолулу и наносил официальный визит нашему адмиралу Путятину. Близким знакомством встреча не завершилась, но старшие офицеры корвета, имевшие куда более тесный контакт с бароном, жаловались, что и в ту пору он не больно-то радел об интересах нашего Отечества. Барон показался мне напыщенным, как индюк. Перья яркие, а за душой одна мелочь…
Суждение было резким, но довольно точным.
Я оказался в неловком положении. С одной стороны, сам вызвал Максутова на откровенность. С другой – Стекль всё-таки был моим начальником, и давать ему публичную оценку – явное нарушение субординации.
Поэтому я сказал довольно уклончиво:
– Маленькие люди только тогда воображают себя великими, когда по-настоящему великих людей рядом не оказывается. Сомневаюсь, чтобы посланник рискнул взять на себя инициативу в столь важном государственном вопросе. Он – скорее добросовестный исполнитель чьей-то высшей воли. Только вот чьей? – мой взгляд невольно задержался на ордене Святого Георгия Победоносца на груди Максутова. Легендарный воин на коне поражал светоносным копьём извивающегося змея…
У меня возникло почти физическое ощущение, что этот змей, олицетворяющий некое мировое зло, обвивается кольцами вокруг Аляски, а его открытая пасть с ядовитыми зубами нацелена уже на Камчатку и Сибирь…
– Вы можете что-то сделать, князь, чтобы спасти Русскую Америку? – вырвался у меня наивный вопрос.
Князь сгорбился:
– Вы слишком многого хотите от меня, господин Мамонтов. Не забывайте, что под договором стоит подпись нашего Государя. Я давал присягу, и моё дело – выполнять свой долг…
Книжка с записками Мамонтова, полученная от Остен-Сакена, необъяснимым образом исчезла из чемодана Панчулидзева накануне отъезда из Сан-Франциско.
Он укладывал вещи и буквально на минуту вышел в другую комнату. Когда вернулся, обнаружил, что содержимое чемодана перевёрнуто, а заветной книжки нет. При этом дверь в номер была закрыта изнутри, и ключ торчал в замке. Похититель мог проникнуть к нему только через открытую дверь на терассу.
Панчулидзев выскочил туда и никого не обнаружил. В расстроенных чувствах он пошёл к Полине. Она ничего не знала о его встрече с Остен-Сакеном. Следовательно, не могла догадываться и о записной книжке Мамонтова. И всё-таки почему-то именно ей он адресовал свои подозрения. Ведь именно с её террасы можно было проникнуть в его номер.
Полина заслужила от него звание «tanquam suspect»[102], вернувшись из Сьерры-Невады. Там между нею и Несмитом, очевидно, произошло нечто такое, что сильно изменило её отношения с Панчулидзевым.
Неестественная холодность и неприступность Полины задевали его больше, чем былые дерзости. Теперь она явно тяготилась его присутствием, говорила невпопад и всё время думала о своём. Панчулидзев, конечно, догадывался, о чём именно…
Однако он не решался окончательно объясниться. Томился недобрыми предчувствиями, мучился, желал даже скандала с ней, только бы не отстранённость и безразличие. В эти дни ему казалось, что он любит ещё сильнее, чем прежде. Его любовь самым необъяснимым образом уживалась со жгучим желанием причинить ей страдание, равное тому, что испытывал сам.
Может быть, поэтому, влетев к Полине и едва дождавшись, пока выйдет горничная, он набросился на неё с вопросами, больше похожими на упрёки:
– Мадемуазель, вы были у меня? Вы шпионите за мной?
Она посмотрела на него, как на сумасшедшего, но сказала довольно равнодушно:
– Опомнитесь, князь! Vous ne comprenez pas…[103]
Он возопил:
– Эшмаки айгэ![104] – дальше разыгралась одна из тех отвратительных, безобразных сцен, о которых впоследствии стыдно даже вспоминать.
Панчулидзев вышел из себя. Он затопал ногами, закричал, мешая грузинские и русские слова, что она предала его, что её кокетство с каждым встречным началось ещё в Санкт-Петербурге, что это несправедливо по отношению к тому чувству, которое он испытывает… И совсем забыл, ради чего пришёл.
Она слушала с обидным спокойствием, чем окончательно вывела его из себя.
В этот момент в дверь постучали. Не дожидаясь ответа, в комнату, как к себе домой, вошёл Несмит с неизменной белозубой улыбкой.
Панчулидзев смешался и замолк.
Полина преобразилась, как по мановению ока, стала обворожительной и нежной.
Несмит сообщил, что дела, связанные с бизнесом, требуют его поездки в Вашингтон и поэтому он готов поехать вместе с ними.
Полина обрадовалась:
– Как замечательно, Джон, что вы едете с нами! Viva la grand rout! – Да здравствует большая дорога!
Панчулидзев, красный, как варёный рак, вопреки своей воле промычал нечто одобрительное и плюхнулся на стул.
