Над этим листом, этим стихотворением, этим человеком, этим временем сияет редкостная звезда возрождения. В феврале 1823 года Гёте тяжко хворает, резкие приступы лихорадки сотрясают тело, в иные часы он впадает в беспамятство, и кажется, будто ему уже не очнуться. Доктора в растерянности, они не наблюдают четких симптомов и только ощущают опасность. Но болезнь проходит, так же внезапно, как и началась: в июне Гёте едет в Мариенбад, совершенно преображенный, и прямо-таки возникает впечатление, будто недуг был лишь симптомом внутреннего омоложения, «нового возмужания»; замкнутый, очерствелый, педантичный человек, в котором поэтическое почти полностью закоснело до учености, десятилетия спустя вновь целиком покоряется чувству. Музыка, как он говорит, «раскрывает его»; играя на фортепиано, а в особенности слушая игру такой красавицы, как Шимановская 3, он просто не в силах сдержать слезы; ведомый глубинным инстинктом, он стремится к молодежи, и сверстники с удивлением видят, как семидесятичетырехлетний поэт до полуночи мечтает вместе с женщинами, как после многих лет опять танцует да еще и гордо рассказывает, что ему «при смене дам доставались в большинстве прелестные дети». Этим летом его оцепеневшая было натура чудом оттаяла, и раскрытая душа попадает во власть древнего волшебства, вечной магии. Дневник предательски сообщает о «любезных грезах», в нем вновь пробуждается «давний Вертер»: близость женщин вдохновляет его на маленькие стихотворения, шутливые игры и поддразнивания, как, бывало, полвека назад с Лили Шёнеман. С выбором он пока колеблется: поначалу это красавица-полька, но затем его вновь пробудившееся чувство устремляется навстречу девятнадцатилетней Ульрике фон Леветцов. Пятнадцать лет назад он любил и почитал ее мать, а год назад всего лишь отечески поддразнивал «дочку», теперь же симпатия резко перерастает в страсть – другая хворь одолевает все его существо, как никогда глубоко потрясает вулканический мир его переживаний. Семидесятичетырехлетний Гёте весь в мечтах, словно мальчишка; едва заслышав на променаде ее смех, он бросает работу и без шляпы и трости спешит вниз, к веселому ребенку. Вдобавок и ухаживает, как юноша, как мужчина, – гротескный спектакль, слегка сатировский в трагичном. Втайне посовещавшись с врачом, Гёте обращается к старшему из своих сотоварищей, к великому герцогу, с просьбой сосватать для него Ульрику, дочь госпожи Леветцов. И великий герцог, памятуя о кой-каких ночных сумасбродствах в женском обществе, случившихся полвека назад, и, пожалуй, в глубине души злорадно посмеиваясь над человеком, которого Германия и Европа почитают как мудрейшего из мудрых, как самого зрелого и блистательного мыслителя столетия, – великий герцог торжественно надевает ордена и регалии и идет к госпоже Леветцов просить для семидесятичетырехлетнего поэта руку ее девятнадцатилетней дочери. Точный ответ – вероятно, выжидательный, неопределенный – неизвестен. Словом, Гёте – жених без уверенности, обласканный лишь беглым поцелуем да благосклонным словом, тогда как его все яростнее обуревает жажда еще раз обладать юностью в столь нежном облике. Еще раз вечно нетерпеливый борется за высшую милость мгновения: покорно следует за любимой из Мариенбада в Карлсбад, но и здесь пылкость его желания находит лишь неопределенность, лето идет к концу, и муки его умножаются. Близится разлука, ничего не обещая, мало что суля, и когда экипаж приходит в движение, великий провидец чувствует, что необычайному в его жизни настал конец. Однако вечный спутник глубочайшей боли, в тяжелый беспросветный час является давний утешитель: над страждущим склоняется гений, и тот, кому нет утешения в земном, обращается к Богу. Вновь, как не счесть сколько раз, но этот раз – последний, Гёте бежит от происшедшего в поэзию, и в душевной благодарности за последнюю милость семидесятичетырехлетний пишет над этими стихами строчки из своего «Тассо», которые сочинил сорок лет назад, чтобы теперь с удивлением вновь их пережить:
Задумчиво сидит старец в движущемся экипаже, огорченный неопределенностью внутренних вопросов. Рано утром Ульрика с сестрой прибежала к нему во время «шумного прощанья», юные, любимые уста подарили ему поцелуй, но каким был этот поцелуй – нежным? сестринским? Сможет ли она любить его, не забудет ли? И сын, невестка, тревожно ожидающие богатого наследства, потерпят ли они женитьбу? Не посмеется ли над ним мир? А в следующем году не станет ли он для нее совсем стар? И когда увидит ее, чего ему ждать от встречи?
Тревожно накатывают вопросы. И вдруг один, самый важный, складывается в строку, в строфу, – вопрос, необходимость становится стихом, Господь даровал ему «поведать, как я стражду». И тотчас в стихи резко, откровенно вторгается крик, могучий порыв душевного движения:
