Боль потоком изливается в хрустальные строфы, дивно очищенные от смятения чувств. Скитаясь в бедственном хаосе своего душевного состояния, в «душной атмосфере», поэт случайно поднимает взгляд. Из катящего экипажа он видит по-утреннему тихий богемский ландшафт, кругом божественный покой, противоположный его тревоге, и сию же минуту только что увиденная картина облекается в стихи:
Но в этом мире ему недостает живого, одушевленного чувства. В такую страстную секунду он все воспринимает лишь в соединенье с образом любимой, и память магически сгущается до просветляющего обновления:
Едва лишь призванный, образ Ульрики уже чувственно сформирован. Старый мастер описывает, как она встречала его и он «столько раз чаруем <…> счастьем был», как после прощального поцелуя опять прижала уста к его устам, и в блаженстве счастливого воспоминания он слагает одну из самых возвышенных и чистейших строф о чувстве преданности и любви, какие когда-либо создавал немецкий или иной язык:
Но как раз в послечувствии этого блаженнейшего состояния покинутый влюбленный страдает от нынешней разлуки, и теперь выплескивается боль, едва не разрывающая возвышенно-элегический настрой прекрасных стихов, искренность чувства, какая лишь однажды во многие годы дается спонтанной метаморфозой непосредственного переживания. Жалоба души потрясает:
Затем, уже на грани срыва, нарастает последний, самый страшный возглас:
Никогда обычно сдержанный поэт не писал подобных строф. Юношей он умел затаиться, мужчиной умел сдержаться и обыкновенно почти всегда являл свою глубинную тайну лишь в отражениях, шифрах и символах, но теперь, в старости, впервые с огромной свободой открывает здесь свое чувство. Пожалуй, пять десятков лет чувствующий человек, сиречь великий лирический поэт, не был в нем настолько живым, как на этом достопамятном листке, в этот знаменательный переломный момент его жизни.
