Едва английская атака сметает Наполеона, некто в ту пору почти безвестный уже стрелой летит в коляске по дороге на Брюссель, а из Брюсселя – к морю, где ждет корабль. Он спешит в Лондон, чтобы прибыть туда до конных правительственных эстафет, и, пользуясь тем, что главную новость здесь еще никто не знает, обрушивает биржу; это Ротшильд, который столь гениальным ходом основывает другую империю и новую династию. На следующий день Англия узнаёт о победе, а в Париже Фуше, вечный предатель, – о поражении: в Брюсселе и в Германии уже гремят победные колокола.
Наутро лишь один человек еще не ведает о Ватерлоо, хотя находится всего в четырех часах пути от рокового места, – злополучный Груши; он упорно, по плану, в точности следуя приказу, шел за пруссаками. Но странное дело, их нигде нет, и в душу его закрадывается неуверенность. А неподалеку все громче и громче палят пушки, словно зовут на помощь. Они чувствуют, как дрожит земля, сердцем чувствуют каждый выстрел. И все уже понимают: там не просто перестрелка, там разгорается грандиозное сражение, решающая битва.
Груши нервозно скачет в окружении своих офицеров. Они избегают спорить с ним, он ведь все равно не слушает советов.
Потому-то словно гора с плеч, когда под Вавре они наконец-то натыкаются на один-единственный прусский корпус, арьергард Блюхера. Как одержимые, они устремляются в атаку на позиции, впереди всех Жерар – движимый мрачным предчувствием, он будто ищет смерти. И пуля сражает его: самый яростный спорщик умолкает. С наступлением ночи они берут деревню, но чуют, что эта маленькая арьергардная победа не имеет смысла, ведь с поля битвы уже не доносится ни звука. Вокруг пугающая, до жути мирная тишина, страшное, мертвое безмолвие. И поголовно все чувствуют, что рокот пушек все-таки лучше этой мучительной неопределенности. Сражение явно закончилось, сражение при Ватерлоо, откуда Груши (слишком поздно!) в конце концов получил ту записку Наполеона с призывом о помощи. Да, сражение явно закончилось, гигантское сражение, но за кем победа? Всю ночь они ждут. Тщетно! Никаких вестей нет. Великая армия словно забыла о них, и они праздно и бесцельно стоят средь непроглядной тьмы. Утром снимаются с лагеря, идут дальше, смертельно усталые, давным-давно уяснив себе, что все их переходы и маневры потеряли всякий смысл. И вот наконец в десять утра к ним на полном скаку подъезжает офицер генерального штаба. Они помогают ему спешиться, засыпают вопросами. Но на лице у него печать ужаса, волосы на висках взмокли от пота, он весь дрожит от нечеловеческого напряжения и лишь бормочет что-то невразумительное – слова, которых они не понимают, не могут и не хотят понять. Принимают его за безумца, за пьяного, когда он говорит, что нет больше ни императора, ни императорской армии, что Франция погибла. Однако мало-помалу они вырывают у него всю правду, убийственный, леденящий душу рассказ. Груши стоит бледный, дрожа, опирается на саблю, – знает, что теперь для него начинается хождение по мукам. И тем не менее он решительно берет на себя все неблагодарное бремя вины. Опасливый, несамостоятельный подчиненный, он спасовал в великую секунду судьбоносного решения, теперь же, глаза в глаза с опасностью, опять становится мужчиной и чуть ли не героем. Незамедлительно собирает всех офицеров и – со слезами гнева и скорби на глазах – произносит краткую речь, в которой оправдывает свое промедление и одновременно сожалеет о нем. Офицеры безмолвно слушают, те самые офицеры, которые еще вчера негодовали. Каждый мог бы обвинить его и похвалить себя, что был прав. Но никто не смеет, да и не желает. Все молчат, долго молчат. Неистовая скорбь лишает их дара речи.
