Звездные часы человечества полностью

Душан. Разумеется, нет, разумеется, нет. Вы сможете отдохнуть, лечь в постель, здесь никто вас не найдет.

Оба помогают Толстому подняться.

Озолин(подходя к Толстому). Прошу извинить меня… я могу предложить вам только очень простую комнату… мою комнату. И кровать, вероятно, тоже не очень удобная… железная кровать… Но я немедленно распоряжусь, я дам депешу, следующим же поездом сюда доставят другую кровать…

Толстой. Нет, нет, не нужно другую… Долго, слишком долго у меня было все лучше, чем у других! Чем хуже теперь, тем лучше для меня! Как же умирают мужики?.. А ведь умирают тоже хорошей смертью…

Саша(помогая ему). Пошли, папа́, пошли, надо отдохнуть…

Толстой(продолжая стоять). Не знаю… я устал, ты права, все члены тянет, я очень устал, и все же чего-то жду… это как если ты очень сонный, а спать не можешь, потому что думаешь о чем-то хорошем, что предстоит тебе, и не хочешь во сне потерять эту мысль… Удивительно, я никогда не чувствовал себя так… может, это уже что-то от смерти… Годы, долгие годы, я-то знаю это, я всегда испытывал страх перед смертью, страх, что не смогу лежать в своей кровати, что буду кричать, как зверь, и прятаться от смерти. А теперь, может, в этой комнате ждет меня смерть. И все равно, без всякого страха иду ей навстречу.

Саша и Душан подводят его к двери. Он останавливается и заглядывает в комнату.

Хорошо здесь, очень хорошо. Маленькая, узкая, низкая, бедная… И мне кажется, что когда-то такое мне уже приснилось, вот такая чужая постель где-то в чужом доме, кровать, на которой кто-то лежит… старый, усталый человек… подожди, как зовут его, я же написал о нем несколько лет назад ¹⁶, как зовут старика?.. Когда-то он был богатым, а потом стал совсем бедным, и никто не знает его, и он прячется на кровати возле печки… Ах, моя голова, глупая моя голова!.. Как зовут его, этого старика?.. Что когда-то был богат, а теперь ничего у него не осталось, разве только рубаха на теле… и вот он умирает, а жены, обижавшей его, нет возле него… Да, да, вспомнил, Корней Васильев, так назвал я его в своем рассказе, этого старика. А ночью, когда он умирает, Бог пробуждает сердце его жены, и она приходит, Марфа, увидеть его еще раз… Но приходит поздно, он уж закоченел на чужой кровати, лежит с закрытыми глазами, и она не знает, сердится ли он еще на нее или простил. Она не знает, Софья Андреевна… (Как бы очнувшись.) Нет, Марфой зовут ее… я уже начинаю путаться… Да, мне надо лечь. (Саша и начальник станции провожают его дальше. Толстой обращается к начальнику станции.) Спасибо тебе, чужой человек, что ты даешь мне приют в своем доме, что ты даешь мне то, что зверь имеет в лесу… и мне, Корнею Васильеву, Бог послал… (Внезапно, в сильном страхе.) Заприте хорошенько двери, никого не пускайте ко мне, не хочу более людей возле… только одному остаться с Ним, общаться с Ним глубже, лучше, чем когда-либо в жизни…

Саша и Душан ведут его в комнату, начальник станции осторожно закрывает за ним дверь и, удрученный, стоит возле нее. Сильные удары снаружи в застекленную дверь. Начальник станции открывает ее, быстро входит полицмейстер.

Полицмейстер. Что сказал он вам? Я должен обо всем немедленно доложить, обо всем! Он что, останется здесь, надолго ли?

Озолин. Это не знает ни он, ни кто другой. Это знает один лишь Бог.

Полицмейстер. Как смогли вы дать ему пристанище в казенном помещении? Это же ваша служебная комната, вход в нее посторонним воспрещен!¹⁷

Озолин. Лев Толстой не посторонний моему сердцу. Он ближе мне, чем брат.

Полицмейстер. Но вы обязаны были прежде испросить разрешение…

Озолин. Я спросил у моей совести.

Полицмейстер. Ну, вы тут поступили на свой страх и риск. Я немедленно докладываю о случившемся… Ужасно, какая громадная ответственность нежданно сваливается на человека! Если б хоть знать, как относятся к Льву Толстому в высших сферах…

Озолин(очень спокойно). Я думаю, в истинно высших сферах о Льве Толстом всегда были хорошего мнения…

Полицмейстер смотрит на него озадаченно. Душан и Саша появляются из комнаты, осторожно прикрывая за собой дверь. Полицмейстер быстро уходит.

Как вы оставили графа?

Душан. Он лежит очень тихо – никогда не видел я его лицо таким спокойным. Здесь наконец найдет он то, чего так ему недоставало, – покой. Впервые он один на один со своим Богом.

Озолин. Извините меня, простого человека, но у меня сердце дрожит от страха, я не могу понять. Зачем Бог взвалил на него такие страдания – бежать из дома, скончаться здесь, на моей убогой, жалкой постели… Как могли люди, русские люди так отнестись к этой святой душе, как смогли они так жестоко мучить его, когда его следовало бы благоговейно любить…