- Да Ючон… – Джунсу осекся. Выгородить любимого означало свалить всю вину на герцога. А Минни на оккупированной им ступеньке жалобно хлопал мокрыми от слез глазами. – Ючон же не один это сделал!
- Конечно, нет, – зловеще улыбнулся Хичоль. – Там было четверо. Мой слуга умолял о милосердии, о быстром и безболезненном убийстве… Хм. Интересно. – Вампир снова повернулся к Кюхёну. – Но в твоих воспоминаниях никакой жестокости не было. Что Чон Юно и Пак Ючон сделали с моим сыном? Джунсу, иди сюда. – Хичоль снова жестом позвал к себе художника, но магию на этот раз не применил. – Твоя кровь расскажет больше.
Она могла рассказать слишком много.
- Ему вырвали сердце, – сказал Кюхён, пресекая опасную дегустацию. – Он был еще в сознании.
На несколько мгновений монстр превратился в пораженного отца, которому страдания любимого ребенка, пусть уже и покойного, причиняли страшную боль. Но он тут же взял свои чувства под контроль, и ужасающая мощь, исходившая от него, стала ощущаться лишь сильнее.
- Кровь за кровь, – ухмыльнулся он, приподняв одну руку. Минни, взвизгнув, оторвался от ступеньки и прилетел в гостиную, дергая ногами в воздухе. Невидимые тиски сдавливали его горло, но дышать он мог, хоть и не без труда. – Это же ваш общий малыш и любовник оборотня? Так глядите, как все его внутренности окажутся на ковре…
Прежде, чем вампир успел начать разрывать тело Минни, Хичоль-певец кинулся к нему и отвлек, целуя в губы. Страсти не получилось, потому что его колотило от страха, как в лихорадке, но он тщательно старался быть хотя бы немного убедительным.
- Не трогай ребенка, он не виноват! – попросил артист, чуть отстранившись и беззащитно глядя прямо в глаза чудовища. – Я буду твоим, только твоим!
- Ты и так будешь моим, – поморщился вампир, отталкивая настоящего Хичоля от себя. Плечо, которого он коснулся, вспыхнуло, словно огнем. Певец закричал. Ощупав пострадавшую кожу, он понял, что на ней остался не самый легкий ожог. К счастью, кровь Джунсу была выпита только что, и она еще помогала быстро залечивать раны.
- Прошу вас, – вмешался Кюхён. Он поднялся на ноги, но лишь для того, чтобы встать перед палачом на колени. – Прошу, не убивайте Минни. Его вины здесь нет. Это всего лишь ребенок! Умоляю вас. Я сделаю что угодно!
- Что угодно. – Вампиру, видно, идея понравилось, потому что Минни перестал парить в воздухе и упал на пол, чуть живой от пережитого ужаса. – Ты добровольно примешь любое наказание?
- Да, если вы пощадите Минни и всех остальных, кто не причастен к смерти вашего сына, – покорно согласился Кюхён. Он понимал, что большего просить не может – прощать 2Ю безутешный отец не стал бы.
- Прекрасно. – Хичоль погладил Кюхёна по волосам и обвел мрачно-торжественным взглядом всех присутствующих, которые ощутили, что не могут двинуться с места или хотя бы повернуть голову. – Друзья! Знаете ли вы, какое наказание полагалось раньше в вампирских кланах за преступление? Разумеется, смерть. Но! – Хичоль поднял руку в перчатке, выставляя указательный палец. – Иногда мы проявляли великодушие и не убивали, а наказывали иначе, в зависимости от вида проступка. За воровство, например, как и простые смертные, отрубали руку. За бегство с поля боя – ногу. За ложь – язык. А знаете, что ждет монаха, который должен пресекать любое насилие, но наблюдал за жестоким убийством почти невиновного человека и даже не попробовал вмешаться? – Кюхён сложил руки на груди, опустил ресницы и читал про себя молитвы, стараясь держаться стойко и не показывать слабости. У него это получилось – он казался смирившимся, готовым ко всему. Настоящий Хичоль отчаянно дергался, безуспешно пытаясь броситься ему на помощь и закрыть своим телом от неумолимого двойника. – Ну, что? Никаких идей, друзья? Стоял и смотрел. Просто смотрел. Так на что же ему глаза?
С этими словами вампир обхватил лицо монаха ладонями, приложив большие пальцы к опущенным векам. Вспыхнул огонь. Хичоль отбросил Кюхёна на пол, и тот стал метаться по ковру, прижимая руки к сгорающим глазам и сотрясая стены жуткими воплями боли. Волшебный огонь аккуратно и медленно выжигал лишь объявленные ненужными органы; он не перекинулся ни на другие части тела, ни на предметы интерьера.
Хичоль-вампир спокойно наблюдал за пыткой, скрестив руки на груди. Настя рыдала, но только от жалости не к терзаемому человеку, а к себе: что «оппа» сожжет за измены?
Огонь сделал свое дело и исчез. Крики Кюхёна превратились в стоны, а затем и вовсе стихли: он, измученный болью, потерял сознание. Никто не в силах был оторвать взгляда от его обезображенного лица, на котором теперь вместо глаз зияли две обугленные впадины.
