Характеризуя творчество В.В. Розанова, Дурылин утверждал: «В той истории русской литературы, которая никогда не будет написана и для которой критический фундамент клали не Белинский и Добролюбов, а Гоголь, А. Григорьев, Страхов, К. Леонтьев-критик, Розанов-критик <…> будет установлена связь «сознания» c «бытием», <…> с тем, что Розанов называл «fallos». По словам исследовательницы творчества Дурылина Е.А. Коршуновой, «у Дурылина была именно такая проницательность и чуткость, которая позволила сквозь штудии поведенческого текста обрисовать внутренний целостный портрет В.В. Розанова». Дурылин ставил вопросы творчества, на которые нельзя найти ответ в рамках научного дискурса. О Лермонтове он писал: «…как же это могло случиться, что мальчик, писавший плохие стихи, как почти все мальчики известного круга, образования и развития писали их в 20‐х годах, вдруг сел да и написал «Ангела» – где прорвался к Платону, к его Элладе Мысли, к Дантовой силе и нежности, как же это случилось?»; «Я все думаю о Лермонтове – нет, не думаю, а как-то живет он во мне. В Муранове я видел с детства по рисункам мне известный его портрет ребенком. Он писан крепостным живописцем, и, смотря на него, веришь, что глаза Лермонтова, которым имя Грусть, у ребенка и у взрослого человека остались те же, те самые, что видели – По небу полуночи ангел летел… Ни у одного из русских поэтов нет таких глаз. И откуда им быть?» Ученый был убежден: «Поэт – всегда тот (и только тот!), кто «одним толчком» может «столкнуть» ее с вязких песков бывания на волны подлинного бытия. <…> «Ладья» может быть светлая, как у Пушкина, лазурная, как у Фета, голубая с черным дном, как у Лермонтова, черная, как у Леопарди, белая, желтая, зеленая…» Характеризуя подлинное творчество и его цель, Дурылин подчеркивал: «Пушкин писал ни для кого. «Цель поэзии – поэзия», – говорил он. Он писал, потому что писал. В «Капитанской дочке» чувствуется, что «никто» – все, для кого пишет Пушкин; ни по чьему адресу там Пушкин не говорит ни слова; от этого никто там не мешает Гриневу быть Гриневым, Пугачеву – Пугачевым и Екатерине II – Екатериной II. Уже у Толстого в «Войне и мире», кроме Кутузовых, стариков Болконских и др., есть еще «некто», постоянно присутствующий и мешающий, он есть в Пьере, есть в Андрее: это сам Толстой, рассуждающий, поучающий, спорящий (с Пьером в сцене с Лаврушкой). Но большие романы Тургенева, очерки Щедрина, рассказы Успенского, комедии Островского – все писаны для «кого-то», и этот «кто-то» постоянно в них присутствует, авторы постоянно имеют его в виду, считаются с ним, обращаются к нему, говорят в его сторону. <…> Писать ни для кого – это, собственно, и значит быть художником, а писать решительно ни для кого, как писаны «Капитанская дочка», «Медный всадник», «Каменный гость», – значит быть великим художником». Ученый сомневался в правомерности выделения литературных направлений: «Что за глупый раздел на романтизм и реализм! А сатира? А классика? (Греки, Расин, Кальдерон.) Что это, «романтизм» или «реализм»? Гоголь = реалист+романтик. Да это уж 30 лет как опровергнутый вздор. Гоголь – фантаст реального и ирреального, «Мертвые души» столь же реализм или нереализм, как «Вий» и «Вечера». Романтик вовсе не «заслоняется» от жизни – он углубляет и уширяет самый объем понятия «жизнь». Достоевский давно учил дураков, что его понимание жизни более реально, чем, скажем, Писемского, потому что он заходит в такие ее углы, спускается в такие ее глубины (душа с ее подвалами, в какие они не спускаются). Вл. Соловьев и Андрей Белый как человек, как возможный объект художественного изображения, что они – менее реальны, чем казак Ерогин? Они реальны не менее, но, чтобы познать и изобразить их реальность <…> нужно обладать более совершенным изобразительным аппаратом, чем тот, каким располагают Горькие; в их, горьковском изображении это будут не Соловьев и Белый, гностики XIX и ХХ столетий, а сумасшедшие, маньяки, патологические чудики, путаники, но в изображении, скажем, Новалиса, или Ибсена <…> или Достоевского это будут именно Соловьев и Белый, и будут реальны. <…> Ибо все зависит от ответа на вопрос, что считать реальным. <…> Вячеслав Иванов дал символизму формулу: a realibus ad realiora [от реального к реальнейшему,
