Пётр.
Эх, эх, без креста!
Прекрасная Дама.
Мы уехали в Шахматово рано. Шахматово – тихое прибежище, где я всегда могла успокоиться. Мне надо было о многом думать, мозги там, на свежем воздухе, перестраивались в правильную сторону. Там хорошо спалось, а сон укрепляет ум. Не расширяет, но укрепляет. До тех пор я была во всём покорной ученицей Саши; если я думала и чувствовала не так, как он, – я была не права. Но тут вся беда была в том, что равный Саше – так все считали в то время – действительно полюбил меня. Причём той самой грязной любовью. О которой я тосковала, которую так ждала. И которую, между прочим, считала своей стихией. Впоследствии мне говорили не раз, увы, что я была в этом права.
Другой.
Саша морочил голову. С особым цинизмом. Вовсе это никакой не низший мир, не астартизм, не тёмное, как он пытался тебя убедить. Недостойное тебя – тоже мне! С каких пор грязная любовь была кого-то недостойна! Или наоборот – кто-то недостоин грязной любви. Какая чушь, какой бред.
Прекрасная Дама.
Андрей Белый любит меня так, со всем самозабвением страсти. Да, Андрей Белый, который был в те времена авторитет и для Саши. Мы его всей семьёй – даже моя мама – глубоко уважали, признавая тонкость его чувств и верность в их анализе. И уйти с ним – это была бы действительно измена.
Другой.
Что может быть прекраснее измены? Только государственная измена. Но у нас нет государства, чтобы ему изменять. Потому предатели одни старики. Они только и помнят, что государство такое бывает на свете. Ещё Чехов что-то говорил на эту тему. Как его не хватает! Он рассудил бы нас всех. Всех втроём и даже больше.
Прекрасая Дама.
Я помню какие-то бабские стишки предкрымских времён. Их часто читали тогда с эстрады. Слова забылись, говно-то полное, но остался сюжет. «Японец» любил «японку одну», потом стал «обнимать негритянку»; но ведь «он по-японски с ней не говорил? Значит, он не изменил, значит она случайна…». С Андреем Белым я могла бы говорить «по-японски». Уйти с ним – было бы сказать, что я ошиблась, думая, что люблю Сашу, выбрать из двух равных. Я выбрала всё-таки Сашу и, должно быть, ошиблась. А всё потому, что не привыкла слушать моих друзей. Они всегда говорили мне безответственно, как надоевшей кукле, идущей на помойку. А тогда – все говорили мне бросить Блока. Всё. Я не бросила.
Автор.
Прости. Я никогда не сказал тебе спасибо.
Прекрасная Дама.
Это цитата из голливудского фильма. Я смотрела его в самолёте. Чухонских авиалиний. Москва – Гельсингфорс. Когда поезда уже не ходили. Про какого-то придурка, ставшего героем. Там Кеннеди вручал ему орден непонятно за что. За резню на вьетнамской деревне, что ли.
Тебе больше идёт цитировать себя самого. По крайней мере, это не столько невыносимо.
Доктор Розенберг.
У Бориса Николаевича Бугаева, назвавшегося Андреем Белым, тяжёлый невроз. Я наблюдал Борю четыре года. У него всё должно быть как у Блока. Даже жена. Отсюда всё. Если бы Любка Менделеева не была женщиной Блока, он и не посмотрел бы в её сторону. Она осталась бы для него приземистой мрачной кобылицей. Грязная любовь, тоже мне! Грязные у него только ботинки, ибо он не в состоянии купить чёрный крем.
Другой.
Ты знаешь моё отношение к Любе. Оно всё пронизано несказанным. Люба для меня самая близкая из людей. Она понимает меня, что в ней я узнаю самого себя, преображённый и цельный. Она мне нужна духом для того, чтобы я мог выбраться из гибельных пропастей. Я всегда борюсь с химерами, но химеры обступили меня. И спасение моё воплотилось в Любу. Она держит в своей воле мою душу. Люба нужна мне для путей несказанных, для полётов там, где «всё новое». Я влюблён в Любу. Безумно и совершенно. И этим чувством я не умею управлять.
Доктор Розенберг.
Я прописал Боре микстуру. Валериану с пустырником. Три столовых ложки на световой день. Но он попринимал трое суток и забил на это на всё. Он снова в маниакальной фазе. Отсюда и нечеловеческая любовь к Менделеевой. Можно положить его на неделю в Пряжку. Галоперидол расслабит Бориса. Он поймёт, что можно выжить без блочьей жены. Прекрасной Дамы, ёб твою мать.
Другой.
