Боренька, чем я могу быть тебе полезен? Ты знаешь, я никогда не ограничивал Любу и ничего ей не запрещал. Я только не хочу, чтобы склоняли моё имя во всём Петрограде. У нас могут отнять карточки на хинкали. А без них не протянем. Без хинкали не протянем. Я могу ещё читать лекции об истории скульптуры в родильном центре имени Розы Люксембург. За это мне дают паёк матери, кормящей грудью, но даже этого не хватит. Ты не хочешь уехать за границу? У тебя нет денег. Я помог бы тебе, Боренька, но у меня ведь тоже ничего нет. Сейчас время такое. Как сказал наш общий приятель, над всем, что сделано, ставлю nihil.
Другой.
Саша, милый. Прости, прости. Я знаю, ты умеешь. Близость и общение с Любой для меня прежде всего единственно возможный путь просветить и возвысить другое моё чувство к Любе. Раз нет этого общения и просветляющего зова к высям, я срываюсь. Вот почему теперь этой весной мне так важно и необходимо видаться с Любой, чтобы привести к должным нормам своё отношение к Любе. Пока точной выясненности нет, каждый миг для меня – острый нож в душу, каждый день без неё ужас. Я не могу строить своих чисто внешних планов без того, чтобы не поговорить с Любой долго, внимательно. Пойми, Саша, что вот уже месяц, как все часы мои – ножи, воткнутые в сердце, что эта боль не стихнет, пока я обстоятельно не поговорю с Любой как на духу, пока я не прочту у неё о своей душе, которой у меня теперь нет. Она словно бы заложена в ломбард, ключи от которого – у Любы, и только у неё.
Автор.
Послушайте, Доктор. Боря Бугаев зачем-то написал письмо моей матери. Долгое, обстоятельное письмо. Обо всём рассказал. Александра Андреевна и так никогда не принимала мою жену. А теперь. Один сплошной скандал, я не могу спать. Я принимал бы морфий, но он кончился, а новый выдают только большевики. А они способны посадить меня в тюрьму за частный, за негосударственный морфий. Что у них всех творится, Доктор?
Доктор Розенберг.
У них у всех – не знаю. С Андреем же Белым дело ясное. Он уже считает себя зятем Александры Андреевны.
Автор.
Каким зятем?
Доктор Розенберг.
Астральным, космическим. И этому космозятю нужна медикаментозная помощь. У него плохие вены, но на Пряжке старая медсестра попадёт обязательно. Она всем попадает. Цоя недавно лечила, не слышали?
Автор.
Кого?
Доктор Розенберг.
Цоя. Вы что, совсем окуклились от петроградского тумана?
Хор.
Другой.
Саша, родной, милый, люблю тебя вечно, нежно, с болью. Да, я нехорошо поступил. Да, я виноват перед Александрой Андревной, но я не могу извиняться или раскаиваться, потому что ничего не понимаю, потому что боль и душевное расстройство застилают мне глаза. Я болен, болен! Я теперь чуть ли не на крик кричу. Что делал, не понимал. Послал письмо в трансе. Я люблю и уважаю Александру Андреевну. Я не хотел, видит Бог, оскорблять её. Но что же вышло? Вышло, что я оскорбил. Если да, разве я могу тут извиняться, разве я понимаю, как это вышло. Скажи это маме. Я болен, нервно расстроен, убит. Нервы у меня ослабели, всё во мне крик и надрыв. Всё – безумие во мне. Но Тебя, милый, бесценный брат мой, – Тебя нежно люблю. Никогда не перестану любить. Скажи, любишь ли Ты ещё меня и что мне делать?!
Автор.
Что делать, что делать. Лечиться, потом уезжать. Ты ведь не госслужащий. Тебе дадут паспорт и вылечат.
Доктор Розенберг.
Лучше в Карлсбад.
Автор.
Лучше в Карлсбад. Или даже в Баденвайлер. Ты же очень скучал по Чехову. А может быть, он ещё жив и вы поболтаете. Выпьете шампанского, и жизнь станет отчётливо чёрно-белой, как абрис клоунского жабо.
Другой.
Чехов мёртв. Мертво всё. Кроме моего чувства к Любе.
Автор.
Говорили, что Чехов не умер, а поехал в Америку и стал там психоаналитиком. Якобы его Фрейд подбил. Они как будто встречались в Баденвайлере. А кто рассказывал – уже не помню. При холоде всё быстро забывается. А на тепло у нас дров не хватает.
Доктор Розенберг.
А вы знаете, что Андрей Белый написал пьесу про Иисуса Христа?
Автор.
Боренька, ты действительно написал пьесу про Иисуса Христа? После моих «Двенадцати»?
Другой.
Да, написал. Про революцию и Иисуса.
Автор.
А зачем ты так поступил, мой замечательный? Только не говори, что Люба – твой спаситель Христос.
Доктор Розенберг.
Я же вам говорил. Вы не слушаете медиков, и совершенно напрасно. Особенно в такую слякоть. При сношенных-то ваших подошвах.
Другой.
Люба – мой спаситель Христос. Эта вещь для неё и про неё.
Автор.
И что? Ты собираешься читать её?
Другой.
Нет. Она будет на сцене. Её взял Театр Гоголя.
Автор.
Театр Гоголя? Про Иисуса Христа? По нашим временам – это уголовное дело.
Прекрасная Дама.
