Семён всем телом изобразил экспрессионистический скепсис. Его глаза, и без того исчезающие с лица, принялись ещё уменьшаться, словно прорези в тюремных дверях.
– Здесь вас отвезёт наша машина. Офисная, разгонная. А на туда – ну, добавим 100 евров на такси. Не волнуйтесь. Вы не с нищими имеете дело.
Вы тоже! – хотел воскликнуть я, как лунарный Чацкий перед солярным Фамусовым. Но не воскликнул. Ведь содержание возгласа моего оказалось бы прямой ложью. А я давно стараюсь очень-очень умалчивать, но совершенно не лгать. Важнейший принцип классической этики: говоришь правду, правду, сплошную правду, но – не всю правду. Что-то оставляешь строго для личного потребления.
Комната в «Марко Поло» казалась мне всё более пластмассовой. Оно так обветшало или и было таким же прежде? Когда я ушёл от жены, всё виделось мне из настоящего дерева. Красного и коричневого, как лики русского экстремизма. Я никогда не забуду ночлег в этой гостинице. Мне, вообще-то, не нравятся русские слова. Они или слишком торжественные, или с избытком слезливые. А вот ночлег – оно правильное русское слово. Нежное, какой не бывает наша мерзлота. Это нежность матери к заплутавшему сыну. Когда выходишь из власти абсолютной ночи, а пред тобою – камин и маленькая кровать с подоткнутым одеялом. К югу – Верден, к северу – Авиньон, но они уже не интересуют. Треволнует возможность забыться в материнском тепле. И если в упоении закрыть шлюзы, чтобы отрезать солнечный доступ, то можно спать, спать и спать. Под мамин посвист и тиканье выключенных часов.
– Дорогой Семён! Да, я неплохо разбираюсь в Брейгеле и намерен что-то развёрнутое написать после поездки. А поездка случится так или иначе. Но вы мне скажете, в чём ваш интерес? Почему вы готовы платить?
– Я вам покажу. Вот здесь. Это продиктовал Дмитрий Евгеньевич.
Бумажка была с печатными буквами. Никаких признаков живого г-на Рыболовлева, но явно в его стиле. Я не знал ключевых свойств этого уважаемого магната, но о чём-то можно и догадаться.
«Всего у ПБ 47 работ. Из них 45 – на выставке. Еще две – неизвестно где. Т. е. общие искусствоведы не знают. Но они известно где. В частной коллекции Д. Е. Рыболовлева. Это и есть лучшие работы ПБ. А выставка – говно. Треть там и так из этого музея. И двух лучших полотен нет. Блядь».
Последнее в записке увенчивало смысловую конструкцию, как рубиновый крест – императорскую корону.
– Правильно ли я понял, что в частной коллекции Дмитрия Евгеньевича находятся две главные работы Питера Брейгеля-старшего, я должен привлечь к этому внимание и описать их вкратце?
204 см замотали общей головой самым неопределённым образом. Как, наверное, мотаются лопасти Большого адронного коллайдера на автономном ходу. Это не значило ни да ни нет, а что-то кинетической механике труднодоступное. Осталось послушать вербальную версию.
– Да, так. И не вкратце надо, а очень подробно. За вкратце мы бы столько платить не стали. Вкратце мы и так можем. Сами.
Столько! Что они знают про «столько», жалкие уроды, только что наебавшие на 400 миллионов камарилью арабских шейхов! Измызгать, унизить, вытоптать творца – вот инстинкт этих тупомордых филистёров. Только ничего вслух, Белковский, молча-молча, Солнце (то самое!) ещё высоко.
– А где я мог познакомиться с шедеврами из собрания Дмитрия Евгеньевича? В принципе где?
Вот ведь действительно – где? Семён осклабился так, будто ждал такого вопроса со времён ПТУ. Казалось, мышц его не хватит, чтобы выдержать эту пренебрегающую улыбку.
– Как где? На яхте. У Монте-Карло.
Да. Правда. Если я передавал привет магнату, то уж точно мог бывать у него на яхте. Кстати, как правильно говорить: «у Монте-Карло» или «на Монте-Карло»? Ещё я слышал, что по-итальянски «Монако» это «Мюнхен», а вовсе никакое не Монако, и потому, когда берёшь билет из Италии до Монте-Карло, так и говори Монте-Карло, а то попадёшь в Мюнхен, где ты и не нужен-то никому. Не то что в Кунстмузеуме в Вене.
Ещё представить бы себе эту яхту. Я-то ни на одной в жизни не был. Кроме той, что везёт провинциальных уёбищ по Москве-реке, от гостиницы «Украина» (нынче она, кажется, «Радиссон-Украина» и принадлежит неким евреям; Радиссон – еврейская фамилия?) до Парка Горького и обратно. Но это вернее всего и не яхта в полном смысле fourletter word, а просто кораблик. Плывёт-плывёт кораблик по полой глади волн, вот что я вам скажу, дети мои.
– Хотите выпить чего-нибудь?
Ну, наконец-то. Я точно не мог брать такой разговор на себя. Хоть и не совсем лох – за такси доторговался – но и не мелочная скотина. Ни в одном направлении бытия не надо забираться слишком далеко. Туда, где никакая служба спасения тебя уже не застанет.
– Да, давайте. Почему нет.
Вот действительно – почему нет. У меня что, на лице ничего не написано, точнее, не всё написано?
Не надо уточнять повестку дня. Он же не предложит мне водки. В семействах магнатов пьют подороже, особенно при посторонних.
– Может быть, простой ирландский виски? Скажем, двойной «Джеймисон»?
