Стало быть, раз новая Анна до сих пор не ходила по водам, то полотна Брейгеля-старшего я мог видеть только на той, короткой. Которая ещё не продана. Но скоро уйдёт с молотка, и тогда уже точно никто ничего не проверит.
Надо же, кстати, – яхта нынче стоит дешевле картины. Дожили мы до триумфа искусств. Но если б знали, какого именно!
И когда меня будут спрашивать, а как вообще выглядит яхта г-на Рыболовлева, я должен ответить нечто вроде:
– Как-как? Вы разве там не были? С большой претензией, но без викторианского блеска. (Почему викторианского? Хрен его знает. – СБ).
И, чтобы сделать вид, что я на многих олигархических лодках (они так яхты фамильярно называют. – СБ) бывал и ничем тут меня не проймёшь, – немного поморщусь, словно перед радикальным носовым чиханием. Сниму очки, достану химическую салфетку для их протирки и начну истово протирать. В тот момент добавочные вопросы станут ко мне неуместны.
Другое дело – где взять химические салфетки. Я их давно все растерял. Да уж понятно где. Зайти в салон оптики на Тверской, напротив большого «Марриотта». Сделать вид, что выбираю оправы. Минут двадцать повыбирать. Одну таки обозначить для грядущей покупки. Пообещать вот-вот вернуться. Салфетку, она же тряпочка, попросить на миг и захватить с собой. До заветного возвращения. Тряпочку лучше брать грозно-бордовую, она завсегда убедительней.
Правда, при протирке очков могут выдать нагие глаза. Потому надо опустить голову радикально вниз. И чтобы глаза ни в чём не смогли отразиться, зажмурить их плотно, как принято делать во время поедания Доктором Лектором очередной жертвы. Чтобы не был так страшен регулярный киносеанс.
И тогда все поверят, что я бывал на разных яхтах, а на одной из них видел две лучшие картины Питера Брейгеля. Не попавших на венскую выставку в силу неестественных причин.
«Джеймисон», особенно со льдом, характерен следующим: после него явственно тянет на «Праздничную». Я решил не зависать в патриаршей ночи, а прорываться домой. Где есть хоть и неоплаченный за семь месяцев, но всё же электрический свет.
Ж.
Какая гадость!
Вы же догадались, что случилось наутро. Вы скорей всего заранее догадались. Как говорил Хемингуэй, если читатель точно знает, что будет, об этом можно уже и не писать.
Я признавал, что, как алкаш, притворяюсь жаворонком. Просыпаюсь в шесть-семь пополуночи.
В семь шестнадцать (вот ведь, блядь, не в четырнадцать и не в девятнадцать) сообщает портал «Сноб» со ссылкой на Nice Matin: русский магнат-коллекционер Дмитрий Рыболовлев задержан в Марокко. Тьфу, чёрт, в Монако, а не в Марокко. Жалко, что не в Марокко. Туда магнаты часто ездят коллекционировать сладких мальчиков из секты борцов вольного стиля. Так было бы пикантно. Но. Моему Дмитрию Евгеньевичу, отважному брейгеленосцу, предъявлено обвинение в торговле влиянием и подкупе ментов. Он купил всех семерых ментов княжества. Семеро бунтуют, но уже поздно. Проведены обыски на яхте титана (о, моей 67-метровой «Анне», с двумя полотнами! или новой, длинной? с бодуна никак и не разберёшь), и в его резиденции Belle Epoque, и даже в личном самолёте A319, что стоит в редком порыве отдохновения на аэродроме Nice Cote d’Azur.
Дальнейшая судьба миллиардера пока неясна.
А что с моей-то судьбой, не миллиардера, а гораздо круче – нищего поддающего творца? Она-то ясна? Дадут мне бабло на поездку в Вену? Или всё накрылось по принципу еврейского счастья?!
К десяти ноль-ноль пополуночи я всё же пришёл в «Марко Поло». Но шествовать до комнаты «Вена» не было тщетной необходимости. Консьержка с чёлкой из Бэнкси остановила меня благородным жестом. (Она что, работает круглосуточно? Бедная. Жертва потогонной системы.) Сказала ли она вновь «Здравствуйте!», я не упомню. Но, вскрывая протянутый ею субтильный конверт, никогда не знавший плотности денег, я уже позеленел от пят до мочек ушей. Марина не придёт. И тряпочка для очков Белковскому, кажется, не понадобится.
«Наш проект пока откладывается. До встречи! С.»
Напечатано на машинке. То есть – на компьютерном принтере. И ни одной ошибки. Каких можно было б ожидать от С., пиши он это сам.
– Спасибо! – это я.
– За что спасибо? – прихихикнула Бэнкси-гёрл.
– Мы сегодня ещё ни разу не говорили друг другу спасибо.
В Спиридоньевском переулке официально минус три, но как будто минус пятнадцать. Солнце. Холодное русское солнце, звезда нашей безнадёги. Дома здесь поставлены так, что не видно целиком ни одного куска солнцезащитного неба. Я пытаюсь представить себе это небо в целости и сохранности, похожим на Венскую выставку, но едва ли могу. Мне говорили, так всё устроено и в тюремном дворе для прогулок. Я там не был. Моя биография недостаточно героична. Но разве не вся земля русская – гигантский двор для прогулок зэков? Ощути себя зэком – и гуляй не хочу.
Если б небо здесь было жёлтым, как предупреждал меня в детстве бесплотный отшельник из Наньхуа, мы не заметили бы разницы.
Я пошёл.
Сдаваться нельзя.
Я обязан попасть в Музеум до 13 января. Старого Нового года, по нашему стилю.
Это случится.
Увидите.
